Надежда Александровна Белякова - Отделение виолончели стр 3.

 Только бы не заплакать! Не проявить слабость перед врагами!  вспоминала она слова отца, сказанные им тогда в Японии. Так уговаривала она себя не расплакаться. И чтобы не плакать, вспоминала смешные и радостные мгновения из прошлой жизни. То, как смеялся, держа ее на руках отец, большой, добрый и такой веселый, её папа, там, в Токийском зоопарке, перед клеткой с обезьянками! Она упорно вспоминала это, возвращаясь и вновь мысленно прокручивая самое счастливое своё воспоминание, чтобы, как щитом отгородиться от натиска злой училки, а главное не дать слезам прорваться сквозь ком и спазм в горле, уже душивших её натиском подступающих рыданий, когда учительница перед всем классом срывала пионерский галстук с Марины, замершей в оцепенении в нечаянно расстегнувшейся белой блузке.

Марина вжалась спиной в черную школьную доску, когда её пионерский галстук красной добычей оказался в цепком кулачке учительницы, вещавшей классу о «врагах народа». А Марина в этот момент, слегка раскачиваясь в стойке «ноги на ширине плеч», перебирала в памяти каждую деталь того самого счастливого в ее воспоминаниях дня, когда их семья жила в Токио. Цветы на ее нарядном детском кимоно. Гримасы и проделки обезьянок за прутьями зоопарка. Теплую щеку отца, с чуть покалывающей её щечку его щетиной, потому что она крепко прижалась к нему, из-за всех сил обвив руками его крепкую шею крестьянина из Орловской губернии, удивительно талантливого парня, легко выучивающего языки и наречия, там, в Японии, выдавшего себя за английского торговца, женившегося на загадочной и недостижимой Аде, с торжественным именем Аделаида Зильберштейн.

Экзотической красавице с густыми бровями и прямыми черными волосами, женщине редкой артистичности, с легкостью перенявшей: и дробную кукольную походку японок, и застывшее выражение чуть удивлённых черных глаз, почти фарфорового лица, благодаря косметике, которой пользовались японки в те времена.

Артистичная Ада так легко имитировала все это, что её принимали за японку. Обычную японку, которая, сжав полураспустившимся цветком пламенеющие пунцовые губки на белоснежном лице, с покорно опущенными узкими темно-карими глазами идет за продуктами для семьи, просто спешащую по домашним делам обычную японку.

Марина, как в укрытии, старалась спрятаться внутри своих счастливых воспоминаний и смотреть мимо кричащей на неё учительницы, с доисторических времен донашивающую самосвязанную кофточку. Марина стойко держалась, потому что знала, что по той же статье были расстреляны и братья её мамы Аделаиды, тоже агенты НКВД, а значит, кричать училка будет ещё долго-долго.

А когда смолкнет крик этой учительницы, его, когда Марина вырастет, как эстафету подхватят другие; соседи по коммуналке, начальники, сослуживцы. Все, кто захотят кричать, кричать, кричать на неё, чтобы чуть выше приподняться через это выслуживание по социальной лестнице успеха тех лет.

И поэтому Марина всё сильнее старалась вспоминать, как смешно ловили обезьянки разноцветные леденцы, которые бросал им ее отец. И те разноцветные леденцы звонко ударялись о прутья клетки, и опять летели, и опять ударялись. Такие яркие о черные прутья зверинца. И из глубины её памяти возникала смешная обезьянка, ловящая брошенные ей Мариной леденцы, но опять промахивалась, и все собирала другая проворная рыжая обезьянка. И так много-много раз Марина заставляла себя вспоминать это, чтобы не расплакаться перед всем классом. Потому что если она расплачется, и настоящие слезы потекут по её румяным щекам, значит, всё это тоже настоящее, и то, что папы, правда, больше нет.

Глава вторая

Спустя годы, когда Марина одна растила сына Василия, она воспитывала его вопреки всему, что окружало её, как протест и вызов всему пережитому ею до его рождения. Ей пришлось быть сильной, очень сильной, потому что рожать ей пришлось в разлуке с отцом ее сына, оказавшемся в это время тюрьме.

Нашумевший судебный процесс над валютчиками; дело Рокотова-Файбышевского & Co, прошумевший на всю страну, переломил и ее жизнь, и ее будущего ребенка. В этом процессе по тому же делу о валютчиках, то есть тех, кто покупал, вернее, доставал дефицитные вещи и пользовался валютой других стран, расплачиваясь и покупая товары на «чёрном рынке», проходил и отец ее будущего ребенка Виктор Выготский, родовой титул которого стал его кличкой «граф».

Не бог весть какая статья в те годы, но неожиданно дело оказалось столь резонансным, что статья была изменена лично Хрущёвым и выросла до значимости «измена Родине». Возлюбленный Марины, сын благопристойной дворянской семьи графа Выготского, семья которого чудом выжила в мясорубке революции, даже сквозь советские времена в советской коммуналке умудрилась пронести свой дворянский уклад жизни. Именно об эту чопорную благопристойность и раскололись последние надежды Марины. Когда она все же решилась привезти к ним их внука своего трехлетнего сына Василия голубоглазого, золотоволосого мальчика. Белокожего, как новогодний зефир, который в праздник раздавали детишкам в детских садах, воткнув в него бумажного голубка на палочке с надписью: «Миру-Мир!»

Василий навсегда отчетливо запомнил, как тогда мать привела его в огромный и показавшийся ему бесконечным «Детский Мир», как утомила она его придирчивыми примерками разных новых ботиночек на шнуровке, разных мальчиковых костюмчиков. Хотя ему стазу же понравилась синяя «матроска». Да и матросская бескозырка с двумя синими ленточками и выпуклым золотым якорем-кокардой сразу так обрадовала его, что он наотрез отказывался снимать её, даже примеряя разные костюмчики.

Только когда мать убедилась, что сынок, наряженный в синюю матроску с широким, свисающим за спину белым воротничком с синей полосой стал точь-в-точь как дворянский ребенок на старинных дореволюционных фотографиях, утомительные для него примерки закончились.

В этой жестковатой до первой стирки матроске, в белых гольфах со смешными помпончиками по бокам, в которых так весело было маршировать, высоко поднимая коленки, чтобы помпончики взлетали повыше, в черных ботиночках на высокой шнуровке и в бескозырке на его стриженой головке таким мама повела его куда-то.

По дороге он, картавя, пел модную тогда песенку, которая всегда смешила маму:

Но в этот раз она не смеялась, а строго повторяла ему, когда нужно говорить; «спасибо», а когда «пожалуйста». И не путать, когда нужно сказать «здравствуйте», а когда вежливое «до свидания» с легким полупоклоном.

Запомнил он и седовласую пожилую даму, приоткрывшую дверь и долго пристально смотревшую на него и на его маму, прежде чем глубоко вздохнув, впустить их в свой мир.

Они прошли за нею по коридору в молчаливом напряжении. Оказались в комнате, где сидел закутанный в плед старик.

Василий навсегда запомнил, как повисла и замерла в воздухе без ответа тонкая рука мамы с тщательно нанесенным к этому визиту ярко красным маникюром на её дрожащих пальцах, сжимающих белый лист письма, протянутый им. Это было письмо от их сына, отца Васи, с просьбой принять и помочь его ребенку. Письмо Марина протянула женщине. Но в ответ пожилая дама стала нервно поправлять на груди антикварную сердоликовую брошь-камею, которой был застёгнут тщательно накрахмаленный воротник из красивых старинных кружев.

 Да, мальчик милый! Но помогать мы не будем! Мы отреклись от сына. Мы не хотим иметь ничего общего с его миром криминала! Он потомственный дворянин и он не имел права запятнать свою фамильную честь причастностью к уголовному миру!  ответила она Марине, так и не взяв протянутое ей письмо.