Всего за 529 руб. Купить полную версию
С молоком? уточнил Федя. Как кузине Бетси?
Они прихлебывали из больших стеклянных кружек, Федя откусывал попеременно то сосиску, то «улитку сладкую с ванильным кремом». Еще одна сосиска запасная, дожидалась на пластиковой тарелке, и Феде весело было думать, что все еще впереди.
Так что детали! провозгласил он с набитым ртом. Самое главное детали, Максим Викторович. Оскар Уайльд сказал, что только очень поверхностные люди не судят по внешности! Вот к примеру! О чем вам говорит моя внешность?..
Озеров засмеялся и оглядел Федю с головы до ног тот немедленно напялил шапку «Пар всему голова».
Твоя внешность говорит мне о том, что ты лентяй, разгильдяй и самоуверенный тип. Федя с удовольствием кивал. Какой у тебя рост? Метр девяносто?
Три, подсказал Федя. Метр девяносто три.
Всякая форма тебе противна.
Из чего вы делаете такой вывод, Максим Викторович?
Вместо того чтобы принять сколько-нибудь приличный вид все-таки едешь в командировку, да еще с начальством, да еще в незнакомое место! ты напяливаешь на все свои сто девяносто три сантиметра безразмерные брезентовые штаны и куртку, подозрительную во всех отношениях. Человека в таких штанах и куртке уж точно нельзя принимать всерьез, но ты об этом даже не думаешь.
Не думаю, подтвердил Федя, тараща шоколадные глаза. Я знаю, что вы ко мне относитесь всерьез, а на остальных мне наплевать. Заседания, свидания и любовные куры в ближайшую неделю не планируются. Так что ваш вывод неверен. Неверен, коллега!..
«Коллегами» всех называл отец-основатель и «организатор наших побед» Гродзовский, и Феде страшно нравилось такое обращение.
Но эксперимент должен быть чистым! Меня вы хорошо знаете и, следовательно, пристрастны. Но вот остальные люди! Что вы скажете о них?
Федь, доедай и поедем.
Подождите, Максим Викторович! Что вы, право? Воскресенье в полном нашем распоряжении, а мы уже проделали путь, сравнимый
Сегодня вечером спектакль. Я хочу посмотреть.
Федя нетерпеливо махнул рукой с зажатой в ней сосиской.
Мы успеем, и вы об этом прекрасно знаете!.. Он перешел на шепот: Вон сидит парочка. Ну, вон, вон, за тем столиком! Что вы о них скажете?
Озеров непроизвольно оглянулся. Мужчина и женщина, довольно молодые, жевали бутерброды, каждый глядя в свой телефон.
Они поссорились, сообщил Федя в ухо Максиму. Поездка не задалась! Вы обратили внимание, как они расплачивались за еду? Они стояли в очереди вместе, а заказывали отдельно, и каждый заплатил из своего кошелька. Сели тоже вместе! То есть они пара, но поругались в пути. Должно быть, она настояла на воскресной поездке к мамаше, а он собирался с друзьями в баню.
Федь, иди сам в баню!..
А вон та блондиночка на «Форде» клеит бобра из «БМВ», Федя показал за стекло. Озеров, против воли заинтересовавшийся, посмотрел на улицу. Она очень долго танцевала возле своей машины, будто не знала, как вставить пистолет в бак. Но он все не обращал внимания. А теперь она просит его залить ей омыватель, видите?
На стоянке действительно стоял старенький «Форд», а возле него топтались юное платиноволосое создание в крохотной белой шубке и дюжий мужик в кожаной куртке, не сходившейся на животе, на самом деле похожий на бобра. В руках юное создание держало канистру, а мужик шарил под капотом старичка «Форда», стараясь поднять крышку.
На самом деле она все сама умеет, продолжал Федя Величковский. Когда бобер был на подходе, с поворотником на шоссе стоял, она крышку уже открывала. И сразу захлопнула, как только он повернул!
Максим посмотрел на своего сценариста, как будто впервые увидел.
Слушай, а ты, оказывается, фантазер! Может, из тебя правда писатель выйдет. Главное, врешь от души. И никак тебя не проверишь.
Почему не проверишь? Можно подойти и спросить! Хотите, я спрошу! Легко! Между прочим, Булгаков
Может, поехали, а? почти жалобно попросил Озеров.
Вы идите, а я сейчас, только еще одну сосисочку возьму. Вам взять?
Лопнешь.
Солнце светило вовсю, дорога лежала впереди просторная и широкая, упиралась в сияющий холодный горизонт, до Нижнего Новгорода оставалось еще двести километров с гаком.
Как хорошо, думал Федя Величковский, что еще далеко. Он с детства любил ездить «далеко».
Это наше последнее свидание. Я ухожу.
Ляля, грохотавшая кастрюлями на полке, замерла и аккуратно пристроила большую крышку от сковородки на маленький ковшик. Крышка не удержалась и поехала.
Ромка, что ты сказал?
Ляль, ты все понимаешь. И давай без истерик, ладно? У меня вечером спектакль. После спектакля я поеду к себе.
Куда к себе? Подожди, сказала Ляля, нашарила табуретку, села, тут же вскочила и опять плюхнулась, как будто ее не держали ноги. Спектакль да, я знаю, но Нет, подожди, так же нельзя
Она собиралась варить кашу Роман перед спектаклем ел исключительно кашу и пил черный кофе, и теперь сильно открытый газ полыхал и сипел, вырываясь из конфорки. Выключить его Ляля не догадывалась.
Ну все, все, он подошел и погладил ее по голове. Ну, ты же умница, старуха!.. Ты ведь все понимаешь. Мы же оба знали, что рано или поздно
Подожди ты! дрожащим голосом перебила его Ляля. Что рано или поздно?! Я же тебя люблю!
И я тебя люблю, сказал Роман и прижал ее голову к себе. Поэтому мы расстаемся. Так гораздо лучше, правильнее!
Несмотря на то что в первую же секунду она поняла, что все закончилось и он от нее уйдет, уйдет именно сегодня, сейчас, она вдруг поверила, что обойдется. Он ее любит. Он же сам только что сказал.
Ромка, подожди, попросила она. Ты мне объясни, что случилось?.. И зачем-то подсказала: Ты меня разлюбил?
Он вздохнул. Под ее щекой у него в животе забурчало.
Наверное, и не любил никогда, признался он задумчиво. То есть я любил и сейчас люблю, но не так, как надо!..
А как?! Как надо?
Ляля вырвалась, слезы показались у нее на глазах, и она стала быстро-быстро глотать, стараясь проглотить их все до единой.
Лялька, не истери! прикрикнул Роман. Наши дороги должны разойтись. Я решил, пусть они лучше разойдутся прямо сейчас. Зачем продолжать, когда понятно, что продолжения не будет?
Но почему, почему не будет?!
Морщась, он отошел и встал, привалившись плечом к дверному косяку. Очень высокий, очень красивый и озабоченный «сценой расставания».
Ну по всему, Лялька. Я, наверное, в Москву уеду. Эта столичная знаменитость спектакль у нас запишет, и я уеду. Я больше не могу тут. Подбородком, заросшим корсарской щетиной, он показал куда-то в сторону ходиков, которые мирно тикали на стене.
Ходики тикали, не обращая внимания на катастрофу, только что разметавшую Лялину жизнь в щепки. Им было все равно.
Ты не думай, что я пошляк! Но мне правда здесь тесно. Ну что меня ждет? Тригорина я сыграл, Глумова тоже. Мистера Симпла сыграл. Ну, кого мне еще дадут? Я же старею, Ляля.
Тебе всего тридцать два, произнесла она, чтобы что-нибудь сказать.
Синее газовое пламя, разрывая конфорку, сипело и плясало у нее перед глазами.
Уже тридцать два! Уже, а не всего!.. Каждый день по телевизору показывают мальчиков и девочек, которым по двадцать пять, а они звезды! Их знает вся страна, хотя они бесталанные, как как бараны, я же вижу! Мне давно надо было уехать, десять лет назад, но я все тянул. А теперь вот решился.
Ромка, ты не уйдешь от меня.
Если бы ты меня любила, сказал он с досадой, ты бы сама меня выпроводила давно. Мне нужно развиваться, или я погибну. А ты такая же эгоистка, как все.
Тут его вдруг осенило, на что нужно напирать в «сцене расставания» именно на эгоизм и настоящую любовь. Он воодушевился.
Ты же знаешь, с кем имеешь дело! Я артист, а не плотник вроде твоего тупорылого соседа!.. Я должен расти над собой, иначе зачем? Зачем я родился? Зачем вынес все муки?
Какие муки? сама у себя тихонько спросила Ляля. Она тоже поняла, что он «ухватил суть мизансцены», сейчас доиграет и уйдет. И она останется одна.