– Зловещее иносказание, – покачал головой Дутеншизер.
– В химической и бактериологической войне результаты еще более непредсказуемы, – нахмурился Такибае. – Гигантские территории, смена температур, дожди и ветры.
– Все это учитывается, – усмехнулся посол. – Уже придуман газ, которым, как целлофановым мешком, можно накрыть весь мир.
– Весь мир, – повторил Такибае.
– Зато через полгода этот мир будет уже совершенно иным.
– Сомневаюсь, – возразил Дутеншизер. – Что произойдет с теми, кто постарается уцелеть? Я полагаю, на этот счет никто не даст однозначного ответа.
– Неужели все мы настолько обречены? – вмешался я, озадаченный тем, с какой отстраненностью обсуждается самый трагический из всех вариантов будущего.
– Не знаю, не знаю, – развел руками Сэлмон.
Адмирал Такибае, просвистав какой-то мотивчик, обернулся к послу:
– Ситуация гораздо опасней, нежели вы думаете. Несмотря на болтовню и горы заверений, кое-кто, действительно, способен пойти на риск ядерной или даже, скорее, химической или бактериологической войны. Опыт истории это подтверждает… А в причинах для острейшего кризиса нет недостатка. Продовольственный или энергетический голод. Непредусмотренное политическое развитие отдельных стран… Близится время, когда обычные средства регулирования и контроля окажутся уже недостаточными…
Мне показалось, я схожу с ума. "О чем говорят эти люди? Откуда у них столько презрения к другим? Откуда такое патологическое бесстрашие? Люди ли они?.."
Дождь кончился, в мокрых кустах бугенвилеи протенькала яркая птица. Из кабинета адмирала донеслись настойчивые телефонные звонки. Когда звонки умолкли, Сэлмон спросил:
– Для чего здесь лошади?
И я вдруг увидел в глубине парка лошадей. Два темных силуэта.
– Лошади? – переспросил адмирал, занятый своими мыслями. – Так, для пейзажа…
"Перед тем как перегореть, лампочка ярко вспыхивает, – подумал я. – И люди, перед тем как совсем обезуметь, щеголяют друг перед другом пустым умом…"
Боюсь, мне не дождаться пенсии: дела идут все хуже и хуже. И в клинике тоже.
Мир завтра погибнет. Непозволительно терять время на суету. Самое разумное сегодня – уединиться, отключиться, приготовиться к смерти в любую минуту.
Асирае получил второе ухо своей жены. Но тактика устрашения на сей раз отказала: Асирае рассвирепел и поклялся отомстить, назвав в газете похитителей "гангстерской бандой империализма". Но что из этого выйдет?
На остров прибыло пополнение для "белогубых". Все держат в секрете, но в Куале уже шепчутся о том, что наемники начали операцию по прочесыванию острова. Неужели расплодилось столько мятежников, чтобы возникла нужда в "прочесывании"? Еще недавно Такибае говорил о "единицах отщепенцев"…
Говорят, будто с какого-то иностранного торгового корабля вертолеты летают на плато Татуа. Власти об этом молчат…
Поскольку ситуации всегда различны, опыт мало помогает. В клинике появились больные, страдающие странной разновидностью слоновой болезни: они почти полностью теряют способность к передвижению и быстро сходят с ума. Возможно, к элефантиазу примешивается заболевание, влияющее на обычную картину симптомов… Чтобы не вызвать паники, я не бью тревоги.
Мы ничего в точности не знаем о мире и его закономерностях, поскольку уповаем на однозначный опыт. Что же касается человека, он придуман только затем, чтобы разрушать гармонию природы: разум его слишком слаб и противоречив и сам по себе не находит стимулов к созиданию.
В бога я, конечно, не верю, но теперь убежден, что существуют явления и силы, не доступные нашему пониманию. По вечерам на лужайке, – возле цветника, где я в прошлом году поставил для красоты глыбы гранита, – из-под земли слышатся хрипы и стоны. Они продолжаются с восьми до девяти вечера, а после исчезают. На это обратила внимание моя служанка Ненуа. Она уверяет, что хрипит и стонет дух человека, который был умерщвлен возле камней. "Дух требует отмщения, иначе будет пролита новая кровь!" – твердит Ненуа.
Когда я послушал звуки и убедился, что змеи или газы здесь ни при чем, я не поленился сходить к малайцу, продавшему мне гранит.
– Далеко ли твоя каменоломня?
– Нет, сэр, недалеко. Если было бы далеко, я бы разорился. За парком Вачача разрешают понемногу ломать камень. У меня есть лицензия.
– Ты нанимаешь, конечно, аборигенов?
– Да, сэр, – малаец терялся в догадках. Я видел, как шныряли его глаза. – Больше здесь некого нанимать.
– Почему ты не заявил об убийстве, которое произошло в каменоломне?
Я брал малайца на пушку. Вся моя "осведомленность" зиждилась на причитаниях Ненуа. Тем не менее торговец тотчас сник – принял разнесчастный вид. Мне показалось даже, что в ту же самую минуту на локтях его куртки появились прорехи.
– Почему вы об этом говорите?
– Не придуривайся, ты прекрасно знаешь, кто я! Дело прошлое, я не собираюсь доносить, но мне необходимо знать, не было ли тут магии?
Томагавк точно поразил цель.
– Вот именно, сэр, – закивал малаец, – тут было настоящее колдовство… Мы используем пиропатроны. Конечно, строгий контроль, но ведь даже тигр не может помешать антилопе побежать в ту сторону, куда она захочет… Пропал ящик со взрывателями и динамитом. Я допросил рабочих. Они отрицали свою вину, а потом одного из них нашли в карьере убитым. На него все и свалили. Будто бы он крал динамит. Вы понимаете, не в моих интересах впутывать полицию, тем более что убийство было ритуальным. Я бы навредил себе, если бы вмешался в их обычаи…
Мне излагалась давно приготовленная версия, но, черт возьми, меня интересовало во всей истории совсем другое…
Я не вижу ничего антинаучного в том, что некоторые материальные объекты не могут быть обнаружены и осмыслены с помощью доступных ныне нашему познанию средств. И вообще, точка зрения, что абсурд невозможен, не выдерживает критики. Абсурд – это предел, за которым мы не воспринимаем разумности…
Я получил разрешение на посещение всех районов острова за исключением "зоны А", под которой понимался, очевидно, район, где находились так называемые мятежники. Сразу же встал вопрос о проводнике.
Макилви сказался занятым, Верлядски для путешествий не годился. Тогда я разыскал Око-Омо. Он жил в доме двоюродного брата Асирае. Мое предложение встретил с восторгом.
– Надоело быть приживалой. В банке вакансия откроется только через полгода. Место преподавателя в колледже обошлось бы в кругленькую сумму, а другой подходящей работы пока нет…
Во дворе бегали ребятишки. Не меньше дюжины.
– Это чьи дети?
– Родня Асирае, – объяснил Око-Омо. – Обычай стран, шагнувших от общинного строя в жесткость и анонимность нашего века. Кстати, весьма препятствующий выделению в среде меланезийцев динамичных, предприимчивых натур, чем пользуются прочие этнические группы. По обычаю, Асирае обязан давать кров и хлеб соплеменникам, а их тем больше, чем выше его доходы… Кругом осуждают уже этот обычай. В африканских странах он почти сметен психологией накопительства и новой структурой семьи. Но я считаю, что обычай делиться доходами уберегает народ от повального эгоизма и в будущем поможет ему перейти к социализму.
– Такибае и слушать не желает о социализме!
– Он не свободен в выборе своих точек зрения… Общая, общинная собственность наиболее соответствует нашему народному духу. Но этот дух выщелачивают, губят, и не без успеха…
Разговаривая, мы прошли вдоль причалов и затем дальше – по грязному песку у берега. На окраине Куале миновали склады акционерной компании по продаже копры. Приторный запах сопровождал нас.
Накатывались на берег волны, падали тяжело – берег вздрагивал от многотонных ударов. Кружили над мелководьем чайки-фрегаты, крабики, наивные, как всякая молодь, полузарывшись, грелись в песке.
По моим прогнозам, собирался дождь. Но облака неожиданно разрядились, в просветы все чаще стало заглядывать солнце.
Вблизи от берега появилось каноэ с балансиром. Рыбаки подошли к рифам, чуть обнажавшим в волнах свои покатые спины.
– Смотрите, смотрите! – воскликнул Око-Омо. – Сейчас они будут ловить осьминогов!
Это было редчайшее зрелище. Прогресс не внес перемен в способ охоты, открытый смельчаками тысячелетия назад. Око-Омо подробно комментировал действия добытчиков, двух меланезийцев и мексиканца по имени Игнасио Диас…
Этот Игнасио был своего рода знаменитостью среди куальского плебса. Ему было под пятьдесят. Половину своей жизни он провел на Атенаите, промышляя в основном ловлей рыбы.
– У него ни семьи, ни хозяйства, и никто не может сравниться с ним по числу друзей. О, такой человек не даст погибнуть надеждам, – с восхищением говорил Око-Омо. – Его бескорыстие способно поколебать самого ярого националиста…
Когда-то этот Игнасио – ради заработка – состязался в силе и ловкости с акулами. Хищниц запускали в узкий, как корыто, отгороженный стальной решеткой заливчик и подолгу держали впроголодь – возбуждали агрессивность. Вооруженный лишь ножом, Игнасио прыгал в прозрачно-голубые воды, с трех сторон сдавленные скалами, и собравшиеся зрители следили за поединком…
Зрелища устраивались до провозглашения независимости. За аттракцион Игнасио зарабатывал до двухсот фунтов стерлингов, которые тотчас же расходились по чужим карманам.
В дни больших представлений акулам бросали на растерзание вначале крокодила. Убедившись, что спасения нет, крокодил яростно сражался, но неизменно проигрывал. Когда облака крови рассеивались и вода возвращала себе прозрачность, в бой вступал главный гладиатор – знаменитый Игнасио.