Картинка получилась до того четкая, что я даже облизнулся от удовольствия. Никаких наслоений, никаких раздвоений. Значит, Чесноков принял
точно такое же решение. А он далеко не глуп, этот агент ЧВП! «Брось, Андрэ, — сказал я себе, — Он-то точно не глуп, в этом нет сомнений. А
вот ты нисколько не глупее его, раз сумел расшифровать его замысел».
Единственное, что я не смог выяснить, это на какой станции Чесноков осуществит свою акцию. Стены и колонны с характерными приметами и
названием станции были размазаны. Но это уже было не суть как важно.
Оставалось выбрать объект внедрения. Тут я долго не раздумывал и решил внедриться в одного из охранников Бакаева. Во-первых, не возникало
проблем с приобретением оружия. Мне нужен был пистолет Стечкина с глушителем. Именно такие пистолеты и были на вооружении у охранников
Бакаева. Вообще-то, по штату им глушители не полагались. Но я знал, что эти бывшие спецназовцы не любили лишнего шума и глушители при себе
имели. Во-вторых, я без всяких проблем оказывался в эпицентре событий.
Магистр план операции одобрил и благословил меня на дело. Катя на прощание, вопреки своему обыкновению, даже не всплакнула. Она знала, что
на этот раз, хоть я и буду работать против ЧВП, никакого риска для меня почти нет. Был только риск, что я могу опоздать на мгновение, и
тогда операция провалится. Но я не менее десяти раз просмотрел сцену покушения в различных ракурсах и запомнил её с точностью до секунды.
Утром я проснулся в теле Бориса Гришина, охранника из команды майора Пелудя. До заступления на смену было около шести часов. Жены ещё не
было, она работала в больнице и была на ночном дежурстве. Я позавтракал, накормил сынишку и отвёл его в детский сад. У меня оставалось ещё
порядочно времени, и я решил пройтись по Москве.
Я был в этом городе всего третий, точнее, четвёртый раз. В 39 году мы с Сергеем Николаевым после училища ехали к месту службы в Ленинград и
заехали к его родителям. В мае 41 нас с ним вызвали в Москву, где формировалась новая дивизия. Правда, служить мне в ней не довелось. На
другое утро я проснулся в Москве 91. Тогда я там прожил до сентября. В сентябре я случайно встретил постаревшего на пятьдесят лет Серёгу.
На него напали какие-то отморозки. Я вступился, но меня сзади ударили по голове арматурным прутком. И я прямо с Большой Полянки оказался в
Монастыре.
Сейчас, проходя по улицам, я вспоминал и сравнивал. Если Москва 39 мало чем отличалась от Москвы 41, то Москва 91 отличалась от той
разительно. Но это было вполне естественно, прошло пятьдесят лет. Но тогда меня больше поразили не изменения в архитектуре, технике, одежде
и прочее, что объяснялось пятидесятилетним прогрессом. Меня поразила перемена в людях. Они стали какими-то озабоченными, нервными, даже
злыми. Это невозможно было объяснить никаким прогрессом. А уж последний эпизод, с моей точки зрения, не лез ни в какие ворота. Я не мог
себе представить, чтобы в 41 году молодёжь напала на старика. Сам возраст служил ему защитой. А уж если вся грудь его была увешана
наградами, а тем более, увенчана Золотой Звездой, то это обеспечивало ему всеобщий почет и уважение. Я хорошо помню, как мы с Сергеем
приехали в столицу, и у нас на груди было по ордену Красной Звезды. Только и всего. Мы подошли к киоску, купить папирос. Там была небольшая
очередь. Увидев наши Красные Звёзды, очередь почтительно расступилась, пропуская нас вперёд. Поэтому у меня в голове никак не укладывалось:
как можно было поднять руку на Героя Советского Союза!?
Но это были изменения, накопившиеся за полвека.