Всего за 549 руб. Купить полную версию
Жутко нам! Не можем, мы не умеем. Может быть, дворник, читающий эстетику, и верит в глубокую пользу своего дела, но профессор, пекущий пряники, твердо и горько знает, что пряники его не пряники, а черт знает что.
Бежать! Бежать!
Где-то там в Киеве в Екатеринодаре в Одессе где-то там, где учатся дети и работают люди, еще можно будет немножко пожить Пока.
Бегут.
Но их мало и становится все меньше. Они слабеют, падают на пути. Бегут за убегающим бытом.
И вот теперь, когда сбилось пестрое стадо на скале Гергесинской для последнего прыжка, мы видим, какое оно маленькое. Его можно было убрать все в какой-нибудь небольшой ковчег и пустить по морю. А там семь пар нечистых пожрали бы семь пар чистых и тут же сдохли бы от объедения.
И души чистых плакали бы над мертвым ковчегом:
Горько нам, что постигла нас одна судьба с нечистыми, что умерли мы вместе в ковчеге.
Да, милые мои. Ничего не поделаешь. Вместе. Одни оттого, что съели, другие оттого, что были съедены. Но беспристрастная история сочтет вас и выведет в одну цифру. Вместе.
И бросилось стадо со скалы и перетонуло все.
Ке фер?[5]
Рассказывали мне: вышел русский генерал-беженец на Плас де ла Конкорд, посмотрел по сторонам, глянул на небо, на площадь, на дома, на пеструю говорливую толпу, почесал переносицу и сказал с чувством:
Все это, конечно, хорошо, господа! Очень даже все хорошо. А вот ке фер? Фер-то ке?
Генерал это присказка.
Сказка будет впереди.
Живем мы, так называемые лерюссы, самой странной, на другие жизни не похожей жизнью. Держимся вместе не взаимопритяжением, как, например, планетная система, а вопреки законам физическим взаимоотталкиванием.[6]
Каждый лерюсс ненавидит всех остальных столь же определенно, сколь все остальные ненавидят его.
Настроение это вызвало некоторые новообразования в русской речи. Так, например, вошла в обиход частица вор, которую ставят перед именем каждого лерюсса: вор-Акименко, вор-Петров, вор-Савельев.
Частица эта давно утратила свое первоначальное значение и носит характер не то французского le для обозначения пола именуемого лица, не то испанской приставки дон: дон Диего, дон Хозе.
Слышатся разговоры:
Вчера у вора-Вельского собралось несколько человек. Были вор-Иванов, вор-Гусин, вор-Попов. Играли в бридж. Очень мило.
Деловые люди беседуют:
Советую вам привлечь к нашему делу вора-Парченку. Очень полезный человек.
А он не того не злоупотребляет доверием?
Господь с вами! Вор-Парченко? Да это честнейшая личность! Кристальной души.
А может быть, лучше пригласить вора-Кусаченко?
Ну нет, этот гораздо ворее.
Свежеприезжего эта приставка первое время сильно удивляет, даже пугает:
Почему вор? Кто решил? Кто доказал? Где украл?
И еще больше пугает равнодушный ответ:
А кто ж его знает почему да где Говорят вор, ну и ладно.
А вдруг это неправда?
Ну вот еще! А почему бы ему и не быть вором!
И действительно почему?
Соединенные взаимным отталкиванием, лерюссы определенно разделяются на две категории: на продающих Россию и спасающих ее.
Продающие живут весело. Ездят по театрам, танцуют фокстроты, держат русских поваров, едят русские борщи и угощают ими спасающих Россию. Среди всех этих ерундовых занятий совсем не брезгуют своим главным делом, а если вы захотите у них справиться, почем теперь и на каких условиях продается Россия, вряд ли смогут дать толковый ответ.
Другую картину представляют из себя спасающие: они хлопочут день и ночь, бьются в тенетах политических интриг, куда-то ездят и разоблачают друг друга.
К продающим относятся добродушно и берут с них деньги на спасение России. Друг друга ненавидят белокаленой ненавистью:
Слышали, вор-Овечкин какой оказался мерзавец! Тамбов продает.
Да что вы! Кому?
Как кому? Чилийцам!
Что?
Чилийцам вот что!
А на что чилийцам Тамбов дался?
Что за вопрос! Нужен же им опорный пункт в России.
Так ведь Тамбов-то не овечкинский, как же он его продает?
Я же вам говорю, что он мерзавец. Они с вором-Гавкиным еще и не такую штуку выкинули: можете себе представить, взяли да и переманили к себе нашу барышню с пишущей машинкой как раз в тот момент, когда мы должны были поддержать Усть-Сысольское правительство.
А разве такое есть?
Было. Положим, недолго. Один подполковник не помню фамилии объявил себя правительством. Продержался все-таки полтора дня. Если бы мы его поддержали вовремя, дело было бы выиграно. Но куда же сунешься без пишущей машинки? Вот и проворонили Россию. А все он вор-Овечкин. А вор-Коробкин слышали? Тоже хорош. Уполномочил себя послом в Японию.
А кто же его назначил?
Никому не известно. Уверяет, будто было какое-то Тирасполь-сортировочное правительство. Существовало оно минут пятнадцать-двадцать, так по недоразумению. Потом само сконфузилось и прекратилось. Ну а Коробкин как раз тут как тут, за эти четверть часа успел все это обделать.
Да кто же его признает?
А не все ли равно! Ему, главное, нужно было визу получить для этого он и уполномочился. Ужас!
А слышали последние новости? Говорят, Бахмач взят!
Кем?
Неизвестно!
А у кого?
Тоже неизвестно. Ужас!
Да откуда же вы это узнали?
Из радио. Нас обслуживают три радио: советское Соврадио, украинское Украдио и наше собственное первое европейское Переврадио.
А Париж как к этому относится?
Что Париж? Париж, известно, как собака на Сене. Ему что!
Ну а скажите, кто-нибудь что-нибудь понимает?
Вряд ли! Сами знаете, еще Тютчев сказал, что умом Россию не понять, а так как другого органа для понимания в человеческом организме не находится, то и остается махнуть рукой. Один из здешних общественных деятелей начинал, говорят, животом понимать, да его уволили.
Н-да-м
Н-да-м
Посмотрел, значит, генерал по сторонам и сказал с чувством:
Все это, господа, конечно, хорошо. Очень даже все это хорошо. А вот ке фер? Фер-то ке?
Действительно ке?
Ностальгия
ЛолоПыль Москвы на ленте старой шляпыЯ как символ свято берегу
Вчера друг мой был какой-то тихий, все думал о чем-то, а потом усмехнулся и сказал:
Боюсь, что к довершению всего у меня еще начнется ностальгия.
Я знаю, что значит, когда люди, смеясь, говорят о большом горе. Это значит, что они плачут.
Не надо бояться. То, чего вы боитесь, уже пришло.
Я видела признаки этой болезни и вижу их все чаще и чаще.
Приезжают наши беженцы, изможденные, почерневшие от голода и страха, отъедаются, успокаиваются, осматриваются, как бы наладить новую жизнь, и вдруг гаснут.
Тускнеют глаза, опускаются вялые руки и вянет душа душа, обращенная на восток.
Ни во что не верим, ничего не ждем, ничего не хотим. Умерли.
Боялись смерти большевистской и умерли смертью здесь.
Вот мы смертью смерть поправшие.
Думаем только о том, что теперь там. Интересуемся только тем, что приходит оттуда.
А ведь здесь столько дела. Спасаться нужно и спасать других. Но так мало осталось и воли, и силы
Скажите, ведь леса-то все-таки остались? Ведь не могли же они леса вырубить: и некому, и нечем.
Остались леса. И трава, зеленая-зеленая, русская.
Конечно, и здесь есть трава. И очень даже хорошая. Но ведь это ихняя lherbe, a не наша травка-муравка.[7]
И деревья у них, может быть, очень даже хороши, да чужие, по-русски не понимают.
У нас каждая баба знает если горе большое и надо попричитать иди в лес, обними березоньку, крепко, двумя руками, грудью прижмись, и качайся вместе с нею, и голоси голосом; словами, слезами изойди вся вместе с нею, с белою, со своею, с русской березонькой!
А попробуйте здесь.
Allons au Bois de Boulogne embrasser le bouleau! [8]
Переведите русскую душу на французский язык Что? Веселее стало?
Помню, в начале революции, когда стали приезжать наши эмигранты, один из будущих большевиков, давно не бывший в России, долго смотрел на маленькую пригородную речонку, как бежит она, перепрыгивая с камушка на камушек, струйками играет, простая, бедная и веселая. Смотрел он, и вдруг лицо у него стало глупое и счастливое: