Если мы атакуем их, они умело уходят из-под огня и на высоких скоростях покидают поле боя. Все это похоже на взаимное
прощупывание. Чувствуется, что решительные схватки с “Нибелунгами” ждут нас впереди.
Так проходит несколько дней. О том, чтобы вырваться в Большие Журавли, не может быть и речи. Вечером, после разборки полетов, добираюсь до
своей палатки, падаю и засыпаю как убитый. Нередко в столовой можно видеть летчика, который, приняв свои сто грамм, засыпает, не кончив
ужина, прямо за столом. Утешает только одно. От Федорова узнаем, что другие дивизии работают примерно в таком же ритме, но им еще хуже, у
них большие потери. Но все равно, нагрузка на нас падает колоссальная.
Первой не выдерживает техника. В полете глохнет мотор “Яка” третьей эскадрильи. Хорошо, что это происходит уже на подходе домой. Летчик
благополучно сел на аэродром. Хуже закончилась история с мотором в первой эскадрилье. Он отрубился над “пятачком”. Летчик изо всех сил
тянул машину, но явно не мог дотащить ее до аэродрома, высоты не хватало. А куда садиться? Внизу все перемешалось. Боевые порядки, наши и
немецкие, напоминают слоеный пирог. Летчику повезло, но не повезло самолету. Он сел в расположении пехотной дивизии, которая уже получила
приказ оставить занимаемые рубежи. “Як” пришлось взорвать.
Когда у “медведей” на взлете тоже отказал мотор и “ЛаГГ” рухнул на стоянку, повредив при этом еще одну машину, дивизионное начальство
поняло, что предел выносливости людей превысил предел выносливости техники. Вернувшись из очередного полета в пятнадцать с чем-то, я
заруливаю на стоянку. Крошкин показывает мне: “Подальше под деревья”. Едва я глушу мотор, как техник принимается его “раздевать”.
— В чем дело, Иван? У меня замечаний нет.
— У тебя нет, а инженер дивизии приказал сделать всем истребителям полка, кроме дежурной эскадрильи, к утру полную профилактику. Шутка ли,
с мая месяца без регламентных работ…
— Так ведь война!
— Война войной, а регламент нарушать нельзя. Иди, Андрей, иди, не мешай. Сегодня полетов больше не будет. Лучше отпросись у командира да
сгоняй в Большие Журавли. А то долбанешься с неисправным мотором и не увидишь больше своей зазнобы.
Я смущаюсь. Мой техник больше думает обо мне и Ольге, чем я сам. Минуту назад мысль о том, что можно воспользоваться паузой в полетах, мне
и в голову не приходила. Иду в штаб. После разбора полетов и постановки задачи на завтра подхожу к Лосеву.
— Товарищ подполковник, разрешите отлучиться до ночи?
— Куда это ты собрался? — спрашивает Лосев, не отрываясь от карты.
— В Большие Журавли…
— Заболел, что ли? Так смотри, там ведь сплошные хирурги. Отхрулят что-нибудь, как летать будешь?
Я не успеваю ответить, как в разговор вступает комиссар:
— У него, командир, болезнь другого рода. Хирургическим путем не лечится. Только личным контактом. Пусть идет, я тебе все объясню.
— Не надо объяснять! — Лосев смотрит на меня, и глаза его смеются. — Иди, старшой, но в четыре тридцать как штык. Иначе — дезертирство.
— Этого можно было и не говорить.
— На всякий случай. И вот еще что. Здесь хоть и недалеко, но по дороге осматривайся, мало ли чего.
— Понял, товарищ подполковник. Разрешите идти?
— Беги, Ромео.