— Эта игра не для тебя.
— Почему?
— Потому что ты — шулер первостатейный. Преферанс — игра джентльменская, а у тебя при раздаче всегда длинная масть на руках.
Магистр хохочет.
— Во! Чувство юмора вернулось. Еще чуть-чуть, и ты — наш!
— Я же сказал: хрен тебе!
— А я сказал: хрен так хрен.
— Ну, хватит вам хреном закусывать, — вступает в полемику Елена. — Андрею надо отдохнуть.
— Не возражаю, только, может быть, ты, Андрэ, другого мнения?
— Отдохнуть бы после всего этого не мешало. Только у меня есть одна просьба. Можно ли посмотреть, что сейчас творится у нас в эскадрилье,
все ли вернулись, кроме меня?
— Нет ничего проще.
Он снова подходит к компьютеру. На экране возникает наш аэродром под Смоленском. На старте — два дежурных “Яка”, солнце уже садится, возле
самолетов, на краю летного поля, копаются техники. Изображение плывет, потом фиксируется на знакомой деревеньке. Магистр безошибочно
выводит изображение на нашу избу. Стены избы как бы растворяются. На экране появляется наша комната, освещенная светом керосиновой лампы.
На столе стоят несколько бутылок самогона, банки консервов, чугунок с картошкой и две миски квашеной капусты.
Ребята сидят за столом и смотрят в угол, где было мое место. Нары аккуратно застелены одеялом. К подушке прислонены две фотографии: моя и
Ольги. В ногах почему-то лежат Ольгины туфельки и шарфик.
Я быстро пересчитываю ребят. Все на месте, кроме меня. Значит, бой закончился удачно… Удачно! Ничего себе!
В центре сидит Сергей и рисует на моей гитаре сороковую звездочку.
— Вот и все, — говорит он, кончив рисовать. — Вот и все, что от них осталось. От него — гитара да унты, от нее — туфельки и шарфик.
— Недожили, недолюбили, даже ушли одинаково, и могил не осталось, — подает голос Геннадий Шорохов. Сергей трогает струны:
— Он кричал напоследок, в самолете сгорая: “Ты живи! Ты дотянешь!” — доносилось сквозь гул. Мы летали под богом, возле самого рая, он
поднялся чуть выше и сел там, ну а я до земли дотянул. Встретил летчика сухо райский аэродром…
“Да нет, на сухую встречу не похоже”, — думаю я, покосившись на столик. А разговор в избе между тем продолжается. Сергей встает и поднимает
кружку:
— А помнишь, как они с Волковым теорией боя занимались? Академики! За такое, кроме Героя, надо еще и Ленинскую премию давать!
Пока Сергей говорит, я против воли шагаю к столику и наливаю себе полстакана. Вернувшись к компьютеру, я замечаю, что Магистр и Елена
последовали моему примеру.
— Дай я скажу, кацо, — говорит Мидодашвили. — Мало они были друг с другом, ты, Гена, хорошо сказал, правильно: “Недолюбили”. Дай им бог,
чтобы был тот свет, и встретились они на том свете, и были бы вместе навсегда.
— Плохо, ребята, берегли мы наших комэсков. Волкова потеряли, теперь вот Андрея… — говорит Мараджабов. — А какие вояки были! Нет, Серега,
хоть бог троицу и любит, но тебя мы до конца войны сохраним. Это я обещаю.
Кружки опрокидываются. Мы молча присоединяемся. Магистр выключает компьютер и тихо говорит:
— Мир праху Андрея Злобина. Вот ты и поприсутствовал на собственных поминках.