—Он пошел в библиотеку за книгами, а влюбляться ему некогда и не в кого.
„А в вас?“ — чуть было не сорвалось с губ у Паклина.
— Я потому желаю его видеть, — промолвил он громко, — что мне нужно переговорить с ним по одному важномуделу.
— По какому это делу? — вмешался Остродумов. — По нашему?
— А, может быть, и по вашему... то есть по нашему, общему.
Остродумов хмыкнул. В душе он усомнился, но тут же подумал: „А черт его знает! Вишь, он какой пролаз!“
— Да вот он идет наконец, — проговорила вдруг Машурина— и в ее маленьких, некрасивых глазах, устремленныхна дверь передней,
промелькнуло что-то теплое и нежное,какое-тосветлое, глубокое, внутреннеепятнышко...
Дверь отворилась — и на этот раз, с картузом на голове, со связкой книг под мышкой, вошел молодой человек лет двадцати трех, сам
Нежданов.
II
При виде гостей, находившихся в его комнате, он остановилсяна пороге двери, обвел их всех глазами, сбросил картуз, уронил книги прямо на
пол — и, молча добравшись докровати, прикорнулнаеекрае. Егокрасивоебелое лицо, казавшееся еще белее от темно-красного
цвета волнистыхрыжих волос, выражало неудовольствие и досаду.
Машурина слегка отвернулась и закусила губу; Остродумовпроворчал:
— Наконец-то!
Паклин первый приблизился к Нежданову.
— Что с тобой, Алексей Дмитриевич, российский Гамлет?Огорчил кто тебя? Или так — без причины — взгрустнулось?
— Перестань,пожалуйста,российский Мефистофель, — отвечал раздраженно Нежданов. — Мне не до того, чтобы препираться с тобою плоскими
остротами.
Паклин засмеялся.
— Ты неточно выражаешься: коли остро, так не плоско,коли плоско, так не остро.
— Ну, хорошо, хорошо... Ты, известно, умница.
— А ты в нервозном состоянии,— произнес с расстановкоюПаклин.— Али в самом деле что случилось?
— Ничегонеслучилосьособенного; аслучилосьто, что нельзя носа на улицу высунуть в этом гадком городе, в Петербурге, чтоб не
наткнуться на какую-нибудь пошлость,глупость, на безобразную несправедливость, на чепуху! Жить здесь больше невозможно.
— То—то ты в газетах публиковал, что ищешь кондициии согласен на отъезд,— проворчал опять Остродумов.