Алевтина Корзунова - Забытый человек стр 15.

Вот он, знак того, что Анжела предпочла именно меня. Медальон ведь ей очень дорог, и кому попало она бы его не отдала. Я приложил монетку к колену и посмотрел вдаль, на темный огромный силуэт возвышающейся горы. Представил, как мы с Анжелой, убежав ночью из дома, поднимаемся на эту гору. Собираем там огромный букет розово-фиолетовых цветов, потом сидим на плоском камне на самой вершине, взявшись за руки, и смотрим вниз, на эту красоту. Мы понимаем друг друга без слов, и даже можем полететь, если захотим. Постепенно мир внизу начинает просыпаться, первые петухи подают голос, раздается мычание коров, собаки начинают утреннюю перекличку. Край неба на горизонте начинает светлеть, луна меркнет, и мы с минуты на минуту ожидаем восхода солнца. Анжела берет меня за плечо повыше локтя и сильно сжимает.

 Просыпайся, оболтус! Ты что, лунатик, что ли? Почему не в постели?

Я зевнул, протер глаза и оглянулся. Бабушка стояла надо мной и трясла за плечо. Рассвело, петух под лестницей кричал изо всех сил. Я попытался встать, но ноги так затекли, что я снова сел, застонав. К тому же ушибленная коленка больно стрельнула.

 Что это с ногой? Это так вы вчера в карты играли?

Бабушка осторожно развязала бинт на ноге и осмотрела ранку.

 Сиди, сейчас приду.

Она вернулась с банкой прополиса, наложила новую повязку и отправила меня в постель.

Я проснулся далеко за полдень, в доме было жарко и тихо, сонно жужжала муха на окне и тикал маятник в гостиной. Я посмотрел на циферблат  начало третьего! А вдруг Анжела уже пришла?

Я выбежал на веранду второго этажа. Жаркое солнце палило изо всех сил. Внизу, в тени лестницы, сестры шумно игрались со скакалкой. По всему периметру за каменной оградой нашего сада не было видно ни души, за исключением нескольких кур.

Я испытал некоторое разочарование, но вслед за этим и облегчение. Если Анжела забыла либо передумала приходить, может, это и к лучшему? Что мы с ней будем делать вдвоем, о чем буду говорить с ней? Не все же время содержимое книг пересказывать!

Бабушка, собиравшая внизу зелень с грядки, разогнулась и крикнула мне:

 Умывайся и иди за стол, сейчас приду кормить тебя.

Обеденный стол стоял под окном, я без аппетита ковырял вилкой в тарелке, время от времени поворачивая шею и выглядывая наружу. Краем глаза я замечал, как бабушка, сидевшая напротив, внимательно следит за мной.

Анжелу мы увидели почти одновременно. В той же белой кофточке, что и вчера, она неожиданно появилась из узкого переулка и зашагала по направлению к нашему дому. Высоко подняв голову, она, казалось, улыбается и смотрит сквозь стекло прямо на меня.

Я вскочил, но бабушка тут же осадила меня:

 Пока не доешь, из-за стола нельзя выходить!

Проходя мимо меня, она надавила рукой на мое плечо, заставив сесть обратно. Хлопнула дверь, я вздрогнул и кинулся вслед за бабушкой. Положил руку на ручку, распахнул было дверь, но снова притворил ее, оставив узкую щелочку. Бабушка спустилась по лестнице, отворила калитку и что-то сказала Анжеле, та повернулась и ушла той же дорогой.

Бабушка вернулась и села на свое место.

 Что ты ей сказала?  спросил я.

 Садись и доешь.

Я сел и повторил вопрос.

 Сказала, что ты сегодня не сможешь никуда пойти.

 Почему?

Она строго посмотрела на меня.

 Потому что я ходила на почту, звонила твоей маме. Она сказала, что договорилась на сегодня с доктором по поводу твоего зуба.

Я снова вскочил.

 Я должен ей все объяснить! Сам скажу!

Я наткнулся на взгляд бабушки, жесткий и непреклонный.

 Она уже ушла,  слова ее звучали четко и весомо,  и я ей все сказала. Так что успокойся и доешь.

В голове у меня шумело от злости и беспомощности. Никогда я не чувствовал себя настолько беспомощно маленьким, словно на поводке у взрослых. Я, стоя, схватил кусок хлеба и так отчаянно стал его жевать, что надавил на больной зуб и громко застонал от острой боли, пронзившей щеку.

Спустя полчаса бабушка посадила меня на автобус, заплатив водителю. А еще через пару часов меня в городе встретила тетя, мамина сестра, но к зубному мы пошли только на следующий день. В то лето меня обратно в деревню не отправили.

Позже выяснилось, что бабушка провела целое расследование, а так как в деревне ничего ни от кого не скроешь, выяснила, где и у кого мы с Валериком провели вечер, и ужаснулась. Желая спасти меня от «распутной» Анжелы, она договорилась с мамой и спешно отослала меня в город.

Первое время презрение к себе буквально душило меня, я замкнулся в себе, заодно перестав на несколько месяцев разговаривать с мамой. Папа пытался вести со мной разговоры как с мужчиной, и кончилось это тем, что я и с ним перестал говорить. Я видел, что родители очень сильно переживают, а по утрам у мамы часто бывают заплаканные глаза, и в итоге решил пожалеть родителей, хотя и не простил им такого предательства. Как не простил и себя.

Я все прибавлял в росте, и школьный учитель определил меня в секцию баскетбола. На первых же тренировках выяснилось, что мне не под силу докинуть тяжелый мяч со штрафной до кольца. В зале при тренере ребята только ухмылялись, но в раздевалке откровенно смеялись и подначивали меня. От отчаяния и злости я начал заниматься с папиными гантельками, устраивать утренние пробежки и даже научился подтягиваться на турнике.

Весь год я хранил медальон, тщательно пряча в укромных местах, и с нетерпением ждал лета. Когда наконец в первых числах июня мы приехали в деревню и бабушка, ахая, получала городские гостинцы, я, с медальоном в кармане, постарался улизнуть и пойти к Валерику. Его всегда привозили в деревню пораньше.

 Куда это ты?  окликнула бабушка.

 К Валерику, а что?

 А то, смотри у меня, чтобы не повторилось, как в прошлом году.

Мама сказала бабушке:

 Ну, мам, что ты опять?

 А ты не затыкай мне рот! Небось, побольше твоего знаю,  осадила ее бабушка и повернулась ко мне,  чтобы ноги твоей рядом не было с этим домом на горе. Узнаю  через калитку сюда не впущу.

Я посмотрел на маму, она кивнула и выдержала мой взгляд.

Валерик за год догнал меня по росту и стал смелее. С порога нагло сообщил, что рогатки нету, украли в Тбилиси.

Я сел на знакомую тахту, а он притащил новый кассетный магнитофон и стал им хвастаться. Я, не в силах больше терпеть, спросил про Анжелу.

 Тю-тю твоя Анжела, залетела и чуть было не родила,  ошарашил меня он.  Кто-то обманул ее, что ли. Хорошо еще, родители вовремя вмешались. Но отец все равно из дома выгнал.

Пока я пытался понять, как Анжела может рожать и почему ее выгнали из дома, Валерик продолжил:

 Мать месяц назад привезла ее сюда, к своей сестре, Асиной матери. Подальше от Тбилиси,  он по-взрослому сплюнул,  а только все равно вся деревня уже знает ее историю.

 Так она, что  я сел,  тут, что ли?

 Ну да, а куда ей еще деваться? Но я ее не видел, из дома почти не выходит. Да и из деревни никто к ним не ходит,  сказал Валерик и назидательно добавил,  говорил же тебе, испорченная она.

Я вскочил со сжатыми кулаками.

 Я сейчас этот магнитофон об твою башку разобью!

Он посмотрел на меня и испуганно обнял кассетник.

 Да будет тебе! Ну хорошо, извини,  пробормотал он,  такой же псих остался, не вырос вообще.

Я сел обратно, глядя в пустоту. Потом мне стало так нестерпимо жаль ее, что из глаз предательски выкатилась слезинка. Валерик удивленно хмыкнул, затем подсел ближе и неловко одной рукой обнял меня.

 Знаешь, я ее как-то встретил в деревне после того, как тебя увезли. Спрашивала про тебя.  Он помолчал.  Грустная была.

Я встал, похлопал его по плечу и вышел из дома. На улице я разревелся по-настоящему. Шагал по какой-то улочке и руками, а затем рубашкой вытирал лицо. Я дошел до родника, умылся и выпил холодной воды, потом отошел к церкви и сел на камень, хорошо прогретый солнцем. Вечерело, день стихал, у родника никого не было. Бродячая белая собака напилась из ручья, вытекающего из родника, и подошла ко мне. Выгнув спину, она потянулась и улеглась возле моих ног. Слушая журчание ручья и затихающие деревенские звуки, я гладил собаку и постепенно успокоился. Я достал медальон из кармана брюк.