Всего за 499 руб. Купить полную версию
Бррр Нимрод![18] Это имя наводит на меня ужас, пробормотала сквозь зубы ее мать.
Грозный ловец, подхватила дочь. Он охотится на зверей, на многих зверей, и все ради забавы, потому что он их не ест. Еще он ловит человеков и гонит их на работы в Бавель. Но и этого ему мало. Он отправляет своих солдат, чтобы они привели ему самую прекрасную женщину на земле.
Я вздрогнул. Мать продолжила:
Караванщики болтают об этом еще с зимы. Где бы они ни встали на ночлег, они встречают солдат Нимрода, которые выслеживают свою добычу. А я-то надеялась, что здесь, в такой дали от Бавеля, мы можем ничего не опасаться. Четыре дня назад я со своего дерева заметила в долине колонну солдат. О да, солдат, даже не сомневайся: они были вооружены, не несли никаких товаров и двигались в нашу сторону. Я вскочила, подхватила Нуру она тогда набивала тюфяки соломой, сгребла кое-какую одежду, и мы забрались сюда.
Это было бессмысленно, мама.
Они ищут самую прекрасную женщину на земле, дочка, а это ты!
Да ладно тебе!
Да! Странники говорили им о тебе.
Ты что, правда так думаешь? прошептала Нура-два.
Она смотрела на мать, но вопрос был обращен ко мне.
Да уж конечно! рявкнула мамаша. Ты великолепна. Прямо как я в молодости.
Нура-два отвернулась, я тоже ни один из нас не хотел опровергать это маловероятное утверждение. Мать топнула ногой, оглядела стенки пещеры и водную преграду: она явно была удовлетворена степенью своей безопасности.
Здесь мы под защитой.
Как вы обнаружили это убежище?
Собирая цветочки Ресли, те, что усыпляют! воскликнула Нура-два. А как ты узнал об этом проклятом месте, куда никто не рискует сунуться?
Я сдержанно ответил:
Мы с Нурой здесь жили.
Глаза девушки загорелись. Она прикусила губу. Руки ее невольно суетливо задвигались. Она окликнула мать:
Мам, не сходишь вниз посмотреть, ушли ли солдаты?
Я только оттуда, они ушли, напомнил я.
Она хлестнула меня укоризненным взглядом, однако обратилась к матери уже спокойнее:
Если не сторожить постоялый двор, кто угодно может зайти и обокрасть нас!
Обеспокоенная мать поднялась:
Надо возвращаться!
Нура-два испуганно взвизгнула:
Для меня это еще может быть опасно Я бы предпочла остаться здесь.
Ты уверена?
Совершенно! Ноам защитит меня, если кто-нибудь заявится. Ведь правда, Ноам? А завтра мы спустимся.
Считая, что дело улажено, мать, переваливаясь с боку на бок, вышла на известковую дорожку и пропала из виду. Эта славная женщина не боялась оставить дочь с возможным хищником. Когда она забеспокоится об этом? По пути? Назавтра? Мало того, что она была глупа, она вдобавок еще и соображала медленно.
В гроте воцарилась тишина, странная, наполненная шумом падающей воды и энергией подавления человеческой воли. Водяные струи громыхали, а мы хранили молчание, осознавая, что, едва прервем его, последующее уже будет не остановить. Сейчас Нура-два не обращала на меня внимания или, скорее, делала вид, что не замечает меня. Зато я не спускал с нее глаз. Медные заколки в ее роскошных, пышных, частью заплетенных, а частью рассыпанных по плечам волосах своим сверканием соперничали с их рыжим цветом, и я разволновался, увидев не только принадлежности Нуры, но и талант молодой девушки украшать себя. Она вздохнула. От ее глаз под опущенными веками не ускользало ничего из того, о чем я думал.
Я знал, что сейчас произойдет. Даже отвергая эту неотвратимость, я о ней знал. Нечто напряженное в ее присутствии лишало меня воли.
Я мечтаю, чтобы это был ты, глухо произнесла она дрогнувшим голосом.
Почему?
Мне бы очень хотелось стать женщиной с мужчиной, который мне нравится. Не забывай, что меня зовут Нура и что я была воспитана ею.
Я задумался. Надолго. А потом объявил:
Завтра я ухожу.
Она гневно подняла голову:
Разумеется, завтра ты уходишь! Я бы тебя ни о чем не просила, если бы ты не уходил завтра!
Пока я размышлял над ее словами, она разозлилась и прошипела:
Не хочешь покориться?
Прости, что?
Покориться женщине? Или приказываешь всегда ты?
Когда я управлял своей деревней, я раздавал приказания женщинам не чаще, чем мужчинам.
Она пожала плечами. Осознавая свою неискренность, я вернулся к интересующей ее теме, хотя и не собирался уступать:
Я всегда ждал согласия женщин.
Так мое же у тебя есть! Или что? Я не вызываю у тебя желания?
Она явно хорохорилась: плечи расправлены, шея вытянута, глаза сверкают; я догадывался, что за бахвальством скрывается перепуганная девчушка.
Ты очень красивая, ты вызываешь у меня желание.
Докажи это мне.
На сей раз ее слова прозвучали как мольба, а не как приказание. Нура-два растрогала меня. Она поспешно и мягко заговорила:
Однажды меня возьмет какой-то мужчина. Возьмет силой. Он раздвинет мне ноги, лучшее будет упущено, потому что он овладеет мною насильно. Тогда да, я, конечно, стану женщиной однако я возненавижу любовь.
Горячей трепещущей рукой она схватила мою:
Ты этого мне желаешь? Если я сама не выберу своего первого мужчину, Ноам, то буду чувствовать себя замаранной. А ты меня не замараешь.
Потрясенный ее словами, я достиг другого уровня понимания: желанная для мужчин, которых она не желает, девушка выражала свое влечение ко мне. Да, верно, но главное свое стремление управлять собственной жизнью, оставаться ее хозяйкой и сохранить свое достоинство, свое стремление к наслаждению, которое зависело бы от нее самой. Это открытие заставило меня сдержаться. В конечном счете мы претерпевали свою судьбу, ту, что создала меня мужчиной, а ее женщиной. Не переусердствовал ли я, стремясь воспротивиться ей? Бороться против неопровержимого факта? Не впал ли я в чрезмерную гордыню?
Она в отчаянии понурилась:
Ты унижаешь меня, Ноам. Унижаешь тем, что отталкиваешь. Веди себя, как полагается мужчине с женщиной. Чего проще?
Я медленно, неудержимо приблизился к ней и промямлил:
Я не пренебрегаю твоим желанием. Я горжусь, им ты оказываешь мне честь. Однако
Что «однако»?
Я уже навалился на нее грудью, уже чувствовал свой жар, ее горячность, огонь, который очень скоро спалит нас. Мое сопротивление слабело.
Однако что? повторила она.
Наши лица притягивались, стремились одно к другому.
Завтра я уйду.
Прежде чем наши губы слились, она выдохнула:
Завтра ты уйдешь.
* * *
Вперед, пес!
Полной грудью вдыхая теплый воздух, возбужденные светом и опьяненные свободой, мы с Роко с наслаждением продвигались вперед. Перед нами расстилалась зеленая долина; мы шли посреди буйной природы, чтобы открыть для себя новую часть мира.
Позади я оставлял уснувшую в пещере Нуру-два.
Хотя я и обессилел, меня переполняла гордость. Той ночью, участвуя в превращении, я выполнил свой долг. Если в вечерних сумерках я прижимал к себе дитя, то на заре меня обнимала женщина. Отныне Нура-два знала власть своих губ, своих грудей и бедер, знала, какое блаженство доставляет мужчине ее лоно и какого может достичь она сама.
Мы непрестанно бросались в объятия друг друга. С каждым разом она становилась все непринужденнее и строптивее напряжение между двумя этими противоположными манерами поведения и порождает наслаждение. Непринужденность позволяла ей вести себя непристойно, а строптивость приказывала регулировать содрогание, удар, уровень, изменения ритма, трепет отвердевших сосков, сокращения своего лона, сжатия влагалища и оргазм.
Она быстро все усвоила. К утру это уже она, виртуоз наслаждений, вела в игре, дерзко забавлялась, распаляя меня, привлекая, стимулируя, вылизывая и заглатывая. К утру я стал игрушкой ее желания.
Во время этой инициации Нура ни на минуту не покидала нас, постоянно находилась рядом. Я обучал Нуру-два только тому, что узнал от Нуры: женскому возбуждению, женскому темпу, женскому наслаждению и женской власти. Мои устремления были направлены не на то, чтобы она утратила девственность, а на то, чтобы она стала любовницей, уверенной в себе женщиной, которая на равных, то есть свысока, сможет общаться с представителями мужского пола. Я завершил становление Нуры-два.