Самуйлов Сергей Николаевич - Ассегай стр 4.

Добежав до сержанта, он обхватил его правой рукой, взвалил на спину и поспешил к дому. Удивительно, но при высоком росте масаи оказался очень легким. Лейтенант весил фунтов на двадцать больше, и это были двадцать фунтов мышц. Сил добавляли страх и отчаяние. Добравшись до веранды, он без особых церемоний свалил Маниоро в дальний угол и сам одним прыжком перемахнул через стену. Вокруг стучали стрелы. Не обращая на них внимания, Леон легко, как ребенка, поднял масаи на руки и протиснулся вместе с ним в дверь. А секундой позже нанди добежали до стены.

Леон опустил Маниоро на пол, схватил винтовку, которую забрал у мертвого аскари, повернулся, успев загнать патрон в патронник, и через оставшуюся открытой дверь выстрелил во влезшего на веранду нанди. Потом передернул затвор и выстрелил еще раз. И еще. Когда патронов в обойме не осталось, Леон захлопнул дверь. Сделана она была из толстых, тяжелых досок красного дерева; прочная рама глубоко сидела в стене. Тем не менее и она содрогнулась под натиском разъяренных нанди. Леон выхватил револьвер и дважды выстрелил через дверь. С другой стороны донесся короткий крик боли. И тишина. Леон ждал. За дверью пошептались, босые ноги прошлепали по деревянному полу веранды Внезапно в одном из окон появилась раскрашенная физиономия. Леон вскинул руку с револьвером, но спустить курок не успел за спиной у него грохнула винтовка. Голова исчезла.

Лейтенант оглянулся Маниоро как-то прополз через комнату до противоположной стены и даже поднялся, опираясь на винтовку, которую, выходя пару минут назад, оставил у подоконника. Сержант выстрелил еще раз. Леон услышал чавкающий звук пули и, мгновение спустя, плотный удар упавшего тела.

 Моран! Воин!  пропыхтел он.

Масаи улыбнулся, принимая комплимент:

 Не сваливай на меня всю работу, бвана. Прикрой второе окно.

Леон убрал в кобуру револьвер, схватил винтовку и подбежал к открытому окну. Он даже успел снарядить магазин две обоймы по пять патронов. Ему нравился «ли-энсфилд»  держать в руках такое оружие одно удовольствие. Встав у окна, он открыл беглый огонь. Маниоро поддержал командира, и нанди, никак не ожидавшие такого отпора, резво очистили плац, укрывшись за банановыми пальмами.

Сержант медленно сполз на пол и, прислонившись к стене, вытянул ноги, положил раненую на здоровую, чтобы торчащая из бедра стрела не касалась пола.

Еще раз выглянув в окно и убедившись, что враг отступил и на плацу никого не осталось, Леон подошел к Маниоро и, присев на корточки, осторожно потянул стрелу за древко. Воин моргнул. Леон потянул чуть сильнее, но зазубренный наконечник сидел прочно и не поддавался. Сержант не издал ни звука, не скрипнул зубами, только по лицу катился и падал на тунику крупный, с горошину, пот.

 Вытянуть не смогу,  сказал Леон.  Придется обломать древко, а ногу перевязать.

Маниоро посмотрел на него пристально и без всякого выражения, потом широко улыбнулся, показав ровные белые зубы. Мочки ушей у него были проколоты еще в детстве, дырочки затем растянули, и теперь в них висели костяные диски, придававшие лицу лукавое и даже немного проказливое выражение.

 Вперед, стрелки!  ответил он, подражая лейтенанту, и это прозвучало так неожиданно, так странно, с легким пришепетыванием, что Леон негромко хохотнул и тут же, воспользовавшись моментом, переломил тростниковое древко близко к тому месту, где оно выступало из сочащейся кровью раны.

Маниоро зажмурился, но стерпел молча.

Перевязочный материал лейтенант нашел в патронной сумке, которую принес с плаца, взяв у убитого аскари. Рану он постарался перемотать поплотнее, чтобы обломок по возможности не смещался, а закончив работу, выпрямился и оценил ее критическим взглядом. Потом снял с пояса фляжку с водой, сделал несколько глотков и протянул ее Маниоро. Масаи заметно смутился: аскари не полагалось пить из офицерской фляжки. Леон нахмурился и настойчиво сунул ее в руку сержанту:

 Пей, черт тебя дери! Это приказ!

Маниоро откинул голову и, высоко подняв бутылку, наклонил ее так, чтобы вода лилась в рот, а горлышко не касалось губ. Кадык подпрыгнул три раза масаи сделал три глотка, после чего туго забил пробку и вернул бутылку Леону:

 Слаще меда.

 Как только стемнеет, будем выбираться,  сказал Леон.

Маниоро ненадолго задумался.

 Куда пойдешь?

 Мы пойдем той же дорогой, какой и сюда шли.  Лейтенант выделил «мы».  Надо обязательно вернуться к железной дороге.

Маниоро усмехнулся.

 Что тебя рассмешило, моран?  нахмурился Леон.

 До железной дороги никак не меньше двух дней,  напомнил Маниоро и, покачав головой, многозначительно провел ладонью по повязке.  Ты пойдешь один, бвана.

 Уж не надумал ли ты дезертировать? Знаешь, это ведь серьезное преступление, за него расстреливают и  Леон не договорил,  уловив движение за окном, он схватил винтовку и трижды выстрелил в сторону плаца. По крайней мере одна пуля нашла живую цель кто-то зло вскрикнул от боли.  Павианы!  проворчал он. На кисуахили сравнение с этой обезьяной считалось оскорбительным.  И сыновья павианов.  Он положил винтовку на колени, потянулся за патронташем и, не глядя на масаи, добавил:  Пойдем вместе. Я тебя понесу.

 Ты понесешь меня, бвана?  вежливо спросил Маниоро и, насмешливо улыбнувшись, добавил:  А ты не забываешь, что нас будут преследовать? И что, будешь нести меня все два дня? Ты это хочешь сказать? Я не ослышался?

 Да. Но может быть, мой умудренный опытом и остроумный сержант предложит лучший план?  вопросом на вопрос ответил Леон.

 Два дня!  Маниоро закатил глаза.  В таком случае мне стоит называть тебя лошадью.

Немного помолчали. Первым снова заговорил Леон:

 Говори же, о мудрейший. Дай совет.

Помолчав немного, Маниоро кивнул:

 Земля, на которой мы сейчас, принадлежит не нанди. Здесь пастбища моего народа. Эти подлые трусы вторглись во владения масаи.

Леон кивнул. На его карте границ, о которых говорил Маниоро, разумеется, не было, и в полученном им приказе ни о каких разграничениях речи не шло. Начальство, скорее всего, не имело ни малейшего представления о тонкостях межплеменного территориального размежевания, однако до начала восстания Леон не раз бывал в этих местах, когда их высылали в пешие патрули.

 Это я знаю ты сам мне объяснял. А теперь расскажи, какой у тебя план.

 Если ты пойдешь к железной дороге

Леон поднял руку:

 Ты хочешь сказать если мы пойдем к железной дороге.

Маниоро едва заметно склонил голову в знак согласия:

 Если мы пойдем в том направлении, то покинем наши земли и углубимся во владения нанди. Они осмелеют и будут преследовать нас, как стая голодных гиен. А вот если двинемся по долине,  Маниоро указал подбородком на юг,  то останемся на земле масаи и каждый наш шаг будет добавлять страху в трусливые сердца нанди. Далеко они не пойдут не осмелятся.

Леон, обдумав предложение сержанта, с сомнением покачал головой:

 На юге ничего нет, только лес и горы, а мне нужно поскорее доставить тебя к врачу, пока рана не загноилась. Тогда придется отрезать ногу.

 До маньяты[5], где живет моя мать, отсюда день пути,  сказал Маниоро.

Вот так сюрприз! На секунду Леон опешил мысль о том, что у сержанта есть родители, почему-то не приходила ему в голову,  потом, оправившись от удивления, вздохнул:

 Ты не понял. Нам нужен доктор, человек, который сможет вытащить стрелу и не даст тебе умереть.

 Лучшего доктора, чем моя мать, здесь не найти. Она знаменитая шаманка, и ее знают все, от океана до больших озер. Она спасла сотни моранов, раненных копьем или стрелой или пострадавших от когтей льва. У нее есть снадобья, которые и не снились вашим белым докторам в Найроби.