Всего за 179 руб. Купить полную версию
Одни Федосовы шуточки, про коня, которого он то привязывал, то отвязывал, то громогласно заявлял, что сходит «отольёт», чего стоили. Впрочем, я не отставала. С аппетитом поглощала гренки, крылья с острым соусом, объявляла, что эль «пипец какой мочегонный».
Не то, чтобы я часто ходила на свидания, и все они проходили в изысканных интерьерах, исключительно с мужчинами с безупречными манерами, но на свиданиях я не лопала остатки раздавленного чеснока с сыром, собирая его со дна тарелки откусанной гренкой.
А ты прикольная, вдруг заявил Федос, стирая пальцем с уголка моих губ остатки соуса.
Видимо, чтобы ввести меня в окончательный ступор, он спокойно этот палец лизнул и сказал:
Илва, давай поженимся, а?
Как это? опешила я.
Нет, значения слов я отлично знала, отчётливо понимала, что они значат, но ко мне, Федосу и всей ситуации в целом это никакого отношения иметь не могло.
Во дворце бракосочетания, конечно, кивнул Федос.
Зачем? спросила я.
Тем временем протянула руку в бокалу Федоса. Взяла, с подозрением понюхала, отхлебнула, расплямкала по небу обычный эль, более горький, чем у меня, но точно не крепкий алкоголь.
Ты прикольная, вон какая! доходчиво объяснили мне. Давай. Мы хорошо жить будем! Весело! заржал, как лихой будённовский конь Федос.
Слушай, я уставилась на Федоса. Ты же женат! Точно-точно, я помню ты женат!
Женился Федос года в двадцать два, я даже смутно помнила его жену высокую, худую, рыжую. Говорили, она подиумная модель, но толком я вспомнить не могла. Может, и не модель, а может, и не высокая и худая. Какая-то жена была точно.
То не считается, безапелляционно заявил он. Мы не расписывались с Нелькой и давно разбежались. Или ты не про неё?
Про неё, наверное, пожала я плечами, храбро отпив из бокала Федоса.
Ты мне, между прочим, обещала выйти за меня! Вспомни! завопил Федос, заставив остальных посетителей летней веранды обернуться на нас. Сказала, что если я не женюсь к тридцати годам, ты выйдешь за меня. Обещала ухаживать за мной, кашу по утрам варить, потому что у стареньких зубов нет. Вот! Поехали подавать заявление. Исполняй, давай!
У тебя все зубы целые, огрызнулась я.
Я вырвать могу. Хочешь, прямо сейчас! и совершенно беспардонно полез пальцем в рот, начав раскачивать здоровый на вид зуб.
В это жесте был весь Федос. Если он считал, что должен вырвать зуб, он его вырывал. Неважно, в публичном месте или наедине, свой или чужой. В случае, если Федос что-то решал он двигался до победного конца. Не получалось выиграть вставал и шёл снова. С упорством быка преодолевал преграды на своём пути.
Оставь зуб в покое! потребовала я, для суровости стукнув бокалом по столу.
Пиво, оп вашу мать! нарочито пропищал Федос, давясь смехом.
Он спародировал кого-то или вспомнил анекдот, который я не знала. Хотелось уточнить, что за шутку он выдал, но помня, как громко, в красках, артистично, живо он рассказывал анекдоты, посчитала за лучшее промолчать. Пожалела уши и дущевную организацию присутствующих.
Признай, что обещала, продолжал требовать Федос. Обещала!
Обещала, согласилась я. Чего я только под тобой не обещала, не удержалась я от пошлой шутки.
Гы-ы-ы-ы-ы. Ы-ы-ы-ы, было мне ответом.
Может действительно обещала, года в три или в шесть, в общем, в раннем детстве.
Мы въехали в коммунальную квартиру в центре Петербурга, недалеко от Исаакиевского собора, Конногвардейского бульвара и Поцелуева моста через реку Мойку, когда мне исполнилось три года, я ничего не помню из того времени. Воспоминания смешались с ворохом других, более поздних.
Квартира была огромная. С двумя выходами чёрным и парадным. С большим полукруглым холлом на входе, который был завален рухлядью, ненужной мебелью, которую бы выкинуть, да руки не доходили. С длинным, практически бесконечным коридором, вдоль которого рядком шли высокие, покрытые масляной краской двери комнат. Заканчивался он в просторной кухне с двумя газовыми плитами, столами, стеллажами.
Далее шёл коридорчик, в котором расположились сразу три двери: в узкую уборную, окрашенную в незыблемую тёмно-зелёную краску; в ванную с бесконечными полками для мыла, шампуня, прицепленных мочалок; и в комнату соседа-алкаша.
Дальше же, если свернуть за угол, простиралось огромное, в форме шестигранника, помещение «общего пользования». С высоченными окнами и печью с изразцами, представляющими историческую и культурную ценность если верить плану квартиры, конечно.
На деле это была огромная кладовка, каждый сантиметр которой был строго поделён и захламлён. С потолка свисала обычная лампочка на плетёной проводке, а печь была надёжно спрятана за грудой непонятной ерунды.
Федос был на шесть лет меня старше, жил в одной комнате с отцом, матери у него не было как позже рассказал сам Федос, «ушла искать лучшей жизни». Его с отцом комната находилась рядом с комнатой моей матери, с которой я и жила.
Комната бабушки была в другой части квартиры, меня туда пускали по великим праздникам, потому что я вечно умудрялась разбить или сломать что-нибудь ценное, важное, памятное. И вообще была живым доказательством того, что мой отец настоящее, первостатейное ничтожество, ну и я заодно, раз умудрилась родиться точной копией «морального урода».
По причине тесного соседства мы с Федосом часто сталкивались. Я постоянно лезла к нему с предложением «подружиться». Он отмахивался от меня, как от назойливой мухи, но иногда, вдруг, приглашал к себе.
Мне было лет пять-шесть, когда я прибегала со двора, начинала стучать в дверь комнаты, точно зная, что мама дома.
Мама, мама, мамочка! пищала я под дверью в полной уверенности, что что-то произошло. Страшное. Ужасное. Непоправимое.
Чего разоралась? выходил Федя и тащил меня «в гости». Занята мама, понимать должна!
Понимаю, понуро кивала я, совершенно ничего не понимая и не сопоставляя.
Ни того, что меня вдруг отправляли гулять во двор, тогда как обычно мама не разрешала носа туда показывать и дружить с «местными обормотами». Ни того, что во время моих приходов к Феде никогда не было его папы, а ведь он работал в три смены и часто бывал дома средь бела дня, спал в такие дни Федя слонялся по коридору или гулял по улицам. Ни того, что меня выпроваживали сразу, как только отец Феди появлялся в комнате.
Так мы и жили, рядом, нос к носу. Друзьями не были. Врагами тем более. Хотя общались порой тесно, теснее, чем можно представить.
Например, я помню, когда Федя первый раз напился, и ему стало плохо именно я безбожно врала в глаза его отцу, что Федос у друга, очень занят, прямо сильно конструируют самолёт. Почему самолёт? В одиннадцать-двенадцать лет это казалось самым убедительным аргументом. Отвлекала, не давала пройти в туалет, пока там Федя выворачивал душу. Пару раз вполне убедительно упала в обморок.
Через десять минут ничего не подозревающий отец как он мог заподозрить неладное после таких-то моих стараний! передал мне чистую одежду Феди и стакан с чем-то странным, похожим на воду с разведённым лекарством.
Передай Туполеву, усмехнулся он.
А кто это? честно хлопала я глазами.
Я совершенно точно не знала никакого Туполева. Тополев Валька во дворе жил, но мы не дружили, здоровались и то редко
Конструктору своему передавай, засмеялся папа Федоса, для меня дядя Толя.
Он не мой! вспылила я.
Мой? Где он мой-то? И зачем он мне нужен? Только если картошку с рынка принести, куда меня по воскресеньям отправляла бабушка, так я и попросить могу. Взаймы, как бы. А насовсем мне Федя не нужен! Всё это, как на духу, я выложила потенциальному свёкру.
Посмотрим, крякнул дядя Толя и скрылся в комнате.
Я же понеслась к «своему Туполеву» в помещение общего пользования, где он отлёживался на старых мешках с соседскими вещами, которым самое место на помойке, но свои метры обязательно нужно занять, потому будут лежать столько, сколько существует квартира.