Всего за 400 руб. Купить полную версию
По мнению исследователя, знаменитая формула С. С. Уварова «самодержавие, православие и народность» надолго предопределила характер массового образования и формирования национального сообщества в России. Каждая версия национальной идеологии строилась на идее органического целого неразрывном соединении империи, нации и управляющих структур исполнительной власти. Сохранение и усиление мощи и авторитета всего государственного целого, расширение его масштабов и сферы влияния мыслились российской элитой как главные задачи национальной политики.
Таким образом, «национальное» начинало мыслиться лишь как этноконфессиональная общность подданных великой державы, империи, символизируемая собственными репрезентативными фигурами царей, полководцев, великих ученых и писателей, значимых не самих по себе, а исключительно в качестве иллюстрации величия и мощи всего целого, как аргумент самодостаточности России в ее постоянных усилиях сопоставления с символическим фокусом мира «Европой». Формирующаяся национальная культура мыслилась не как совокупность уже имеющихся достижений, сколько как «почва» будущего величия державы, своего рода манифестация или залог будущего признания другими «народами». Серьезных попыток научного описания и анализа структуры русской идентичности (за редким исключением работ дореволюционных историков В. Ключевского, П. Милюкова и некоторых других), тем более изучения ее изменений, практически не предпринималось. Катастрофа 1917 года и последовавшие затем гражданская война, террор, эмиграция лишь законсервировали позиции сторон в этой дискуссии, но мало что в принципе добавили к ней, если не считать большевистского идеологического проекта форсированной индустриализации России и создания нового, бесклассового советского общества.
Современная структура национальной идентификации, по мнению Л. Д. Гудкова, сложилась в брежневские годы, хотя важнейшие ее компоненты и направляющие (имперская и великорусская), без сомнения, сформировались гораздо раньше, к началу ХХ века и были реанимированы сталинским режимом. Однако никаких публикаций, обсуждений или выступлений по темам, касающимся вопросов национальной идентификации до конца сталинской эпохи, а точнее даже до самой отставки Хрущева, быть, естественно, не могло.
Сегодня самостоятельных научных исследований по теме национальной идентификации практически нет, чаще всего это смесь из тезисов прежних философов и идеологов: А. Хомякова, К. Аксакова, Ю. Самарина, И. Киреевского Н. Бердяева и других. Как отмечает Т. Е. Смыковская, «в современном литературоведении употребление термина национальный образ мира неустойчиво (национальная картина мира, национальный космос, национальная цивилизация, национальная модель и др.), и исследования, посвящённые национальной литературной специфике, немногочисленны»49.
По мнению Л. Д. Гудкова, для понимания структуры русской национальной идентичности необходимо рассмотреть значимость институциональных моментов организации советского общества, образа жизни, идеологические рудименты и социально-психологические обстоятельства которого оказались функционально значимыми и для постсоветского периода. Советское общество это общество, существовавшее десятки лет в режиме хронической мобилизации, чрезвычайного положения, обстановки «осажденной крепости». Функционирование его институтов могло осуществляться лишь в условиях угрозы репрессий, редуцированного понимания человека как элемента системы, который в этом смысле лишен самостоятельной ценности и значения. Отсюда берет начало гипертрофированный культ государства как единственной силы, конституирующей слабое и зависимое гражданское общество, культивирование самоотверженного героизма и потребительского аскетизма, имперского милитаризма, чувства превосходства русских над другими народами. Таков уровень поверхностной символической идентификации, который обеспечивал легитимность системы в целом и интегрировал Советский Союз, а внутри него прежде всего русское население как основу системы50.
Таким образом, мы имеем дело с противоречивой структурой идентификации. Один ее план составляют представления и ценности предшествующей советской эпохи (великодержавный, героический, мобилизующий национализм), а другой нерационализируемые ценности и представления о «нормальной», спокойной и защищенной в правовом отношении жизни. Связующим оба плана представлений было понимание роли государства как силы, конституирующей и организующей общество, как управляющей социально-попечительской инстанции, обеспечивающей «справедливое» распределение статусов, потребительских благ, защиту всех своих подданных. Однако сами по себе эти обстоятельства становятся элементами идентификации лишь тогда, когда даже негативные условия существования в мобилизационном и репрессивном обществе получают характерную положительную интерпретацию. Иначе говоря, негативные механизмы трансформируются в представления об особой ценности русского терпения, приоритетов духовной жизни над материальной, мирном, не воинственном характере русских, а соответственно в комплекс «жертвы», конституирующий массовое восприятие происходящего.
Можно определить несколько константных признаков, характерных для историзма русской автоидентичности, которые, с большой вероятностью, могут отразиться в индивидуальных поэтических образах национального мира: комплекс «жертвы», о котором было сказано выше; символическая роль «великих людей» царей и вождей, таких как, Петр I, В. И. Ленин и других; культ государства и коллектива; постоянно актуализированная связь с событиями прошлого; значимость категорий «род» и «память»; противоречивое восприятие «другого» (иностранца, иноверца).
На материале отечественной литературы системные исследования авторских образов национального немногочисленны, наиболее изученным в этой сфере является художественный мир Пушкина. В небольшой работе Т. И. Ходукиной, выполненной на основе поэтических произведений, данная тема представлена хронотопом дороги и некоторыми отдельными мотивами (дом, совесть)51. В. С. Непомнящий в книге «Пушкин: Русская картина мира» под национальной спецификой понимает трансформацию фольклорных канонов, осуществлённую поэтом в сказках, а также самобытность драматической системы Пушкина, которая определяется как провиденциальная, в отличие от антропоцентрической системы Шекспира. Литературовед оставляет не расшифрованным термин «русская картина мира», лишь вскользь упоминает о таких важных компонентах национального мироздания как дом, дорога, быт52. Таким образом, национальное своеобразие пушкинского мира исследователь, по сути, сводит к новаторству художественной системы поэта.
Наиболее значительными исследованиями национального бытия в русской литературе являются работы С. В. Шешуновой, которая на материале творчества А. И. Солженицына, И. С. Шмелёва и П. И. Мельникова-Печерского даёт многогранное представление о национальной специфике творчества каждого из перечисленных писателей. Литературовед, анализируя разнообразные мифологические, фольклорные, православные образы (Волги, Христа, Колеса, вихря) и мотивы (обрыва, усадьбы, дороги, пасхального воскресения, иконы, креста, молитвы), приходит к выводу о единстве традиций народного творчества и христианской культуры в русской литературе, об их целостности и взаимопроницаемости. С. Шешунова характеризует образ национального мира как многоуровневую художественную структуру, комплекс взаимодействующих компонентов литературного текста, обладающих этнокультурной спецификой. Эти компоненты, по мнению исследователя, выявляются в образном строе, сюжетно-композиционной и пространственно-временной организации текста53.