Всего за 549 руб. Купить полную версию
Вика Ройтман
Йерве из Асседо
Всем выпускникам программы Наале
Издание осуществлено при содействии Литературного агентства Ольги Рубис
© В. Ройтман, 2023
© Д. Черногаев, оформление обложки, 2023
© А. Бондаренко, макет, 2023
© ООО Издательство ACT, 2023
Издательство CORPUS ®
Глава 1
Василиса
М. ЩербаковПамяти всехВ свой черед коснется слухатот сигнал валторны строгой,что вязать велит пожитки.Ни пера тебе, ни пуха.Отдохни перед дорогой.
Впервые я закричала в начале мая.
Свежие туристы поднялись на катера Ливерпуль и Генуя и поплыли не к берегам Нового Света, а на пляж Ланжерон.
Кричали торговки пирожками, квасом и рачками; мамы кричали детям: Не перекупайтесь!; кричали моряки друг на друга, привязывая катера к пирсам и подавая трапы, а на моряков кричали капитаны. Чайки кружили над ними и тоже, стало быть, кричали.
Дома кричал мой старший брат, потому что мама отсутствовала уже довольно долго кормила кричащую меня, а папа был занят своими учениками и их родителями, которые на него кричали, потому что он никогда своих учеников не оценивал выше чем на четверку.
Четверка с плюсом это для господа бога, а пятерка для меня! кричал папа, и за это на него кричал завуч, поскольку господа бога упоминать на родительских собраниях было не комильфо.
Что такое комильфо? спросила я у бабушки, когда научилась говорить. Только не кричи на меня.
С чего бы это мне на тебя кричать? Я что изверг? спросила бабушка, которая всегда старалась не кричать, так как была родом из интеллигентной семьи врачей и фельдшеров, но ей не всегда удавалось. Комильфо это антоним моветона и синоним бонтона.
Вместо одного я обзавелась еще четырьмя незнакомыми словами. Так всегда было с бабушкой: она изображала из себя то аристократку, то базарную торговку, как будто так и не определилась со своим истинным призванием.
Я таких слов не знаю, честно призналась я.
Горе ты мое неразумное. Гувернантку бы тебе, как в старые добрые времена. Она бы из тебя сделала человека. Ходила бы по струночке. Была бы мне полиглотом. Может, даже стала бы вундеркиндом, как твой брат. Так нет, разве кто-то займется ребенком? Разве у кого-то имеется на ребенка время? Совсем распоясалась. Выглядишь мне как пролетарий всех стран. Комильфо это так, как надо.
Ясно, заключила я. Значит, я не комильфо.
Будешь ты еще комильфо. Бабушка потрепала меня по голове. Обязательно когда-нибудь станешь. Комильфее не бывает.
И продолжила чистить картошку.
С тех самых пор все и зовут меня Комильфо. Сперва меня так называли воспитательницы в престижном детском саду Сказка, где воспитывались дети работников порта и дети их знакомых и родственников. Потом учителя из нашей с папой школы, тренер по акробатике, ведущая английского кружка в Доме ученых, хоровик из Дворца пионеров, Алена Зимова, Митя Караулов, вся моя родня и я сама.
Вот, например, бегу я по Бульвару, залезаю на фонтан под Пушкиным, окунаю голову в массивную чашу, под струи, льющиеся из глоток чугунных рыб.
Комильфо! кричат ветераны Великой Отечественной войны. Что ты вытворяешь? Как тебе не стыдно?! А ну слезай, не оскверняй память поэта! Он памятник себе воздвиг! Где твой дед?
После кровоизлияния в мозг мой дед заболел агнозией. Это такая болезнь, когда все видишь, но ничего не узнаешь.
Смотришь на грушу и не понимаешь, груша это или абрикос, а может быть, и вовсе кошелек. Думаешь, что глядишь на Александра Сергеевича, а он оказывается Михаилом Юрьевичем. И как тут не перепутать собственную внучку с соседской?
Дед наловчился узнавать предметы по запаху и прикосновению, а людей по походке. То есть получается, что когда один орган чувств портится, можно положиться на другие. А та доля мозга, которая распознает движение, только косвенно соприкасается с частью, которая поломалась. В общем, дед мог смотреть футбол, где бегают люди, и читать газеты, а находить в холодильнике масло и хлеб затруднялся. Газеты он мог читать, потому что слова в мозгу тоже располагаются не там, где находятся лица, а в совершенно другом месте. Лиц мой дед не распознавал.
Я этим часто пользовалась. Когда дед приходил забирать меня из школы, я делала вид, что я не Комильфо, и удирала в подворотню с Аленкой Зимовой через лаз в заборе. Бежала я специально в не присущую мне припрыжку, отбрыкивая ногами, чтобы дед не узнал меня по походке. Он стоял посреди школьного вестибюля и кричал: Комильфо! Комильфо, ты где? А меня уже след простыл, и я перепрыгиваю во дворах улицы Гоголя с одной стены на другую, а Алена страхует.
Потом мне было стыдно, но я все равно не могла отказаться от исследования черных ходов, которыми был утыкан весь город, как голландский сыр. В захламленных двориках с покосившимися балконами, кривыми гаражами и облезлыми стенами можно было подглядывать за изнанкой жизни. А время там навсегда застряло довоенное, а может быть, даже и дореволюционное. На обратной стороне Одессы воображение особенно обострялось, и я могла быть Кемугодно, и вовсе не обязательно Комильфо.
Дома на меня опять кричали и кормили котлетами с пюре. Пока все не съем, не встану из-за стола, и как мне не стыдно, у дедушки может случиться инфаркт, а это гораздо хуже агнозии, потому что с сердцем не играют, а с мозгом пожалуйста.
С мозгом любил играть мой старший брат. Ему тогда было очень много лет, несусветно много. С мозгом он играл в Что? Где? Когда?, в шахматы, в преферанс, разгадывал кроссворды наперегонки с папой и мастерил макеты самолетов и пароходов при помощи рук, но и не без помощи мозга. Брат был всеобщим любимцем, за что и получил звание Главного Вундеркинда. Из этого следует, что я титуловалась Второстепенным Вундеркиндом.
Правда, бабушка была права, и вундеркиндства во мне раз и обчелся. Природа талантами меня не наделила. Училась я исключительно на тройки с плюсом, в акробатических пирамидах всегда размещалась внизу, являя собою устойчивую колонну для карабкающихся вверх тонюсеньких девчонок. По-английски умела произнести: Вер из де дог? Де дог из ин де хауз, а в хоре пела третьим голосом, что означало, что когда пели первые и вторые голоса, я продолжала успешно изображать колонну и открывала рот, только когда в припеве начиналось пусть всегда будет мама. Солнце и небо меня, стало быть, миновали.
А все потому, говорил хоровик, что я не пою, а кричу.
Зато у меня было богатое воображение, я умела вышивать крестиком и гладью, грызть ручки и ногти, знала все потайные лазы Жовтневого района, приземлялась всегда на ноги и плавала как рыба. Благодаря деду.
Еще до того, как дед заболел агнозией, он научил меня держаться на воде. Ведь задолго до того, как он заболел агнозией и научил меня держаться на воде, он был бортовым механиком на кораблях и воевал с фашистами в артиллерийском полку. Когда я хорошо себя вела, он показывал мне шрам, пересекающий его бедро, след боевого ранения. Шрам уже давно не болел.
Дед был импозантен, статен и седовлас. С бабушкой у них оказалась одна любовь на всю жизнь. Они познакомились после войны, когда дед по пути домой в Херсон остановился на отпуск в Одессе. Сделал привал так он говорил. В итоге визита к дальним родственникам, где гостила и юная бабушка, дед привалился к Одессе на веки вечные и стал гораздо большим одесситом, чем бабушка, которая была одесситкой корнями. Корни начинались на Екатерининской площади. То есть на площади Потемкинцев.
Когда-то бабушкиным родителям, зубным врачам, принадлежала колоссальная квартира с огромным количеством комнат, числом пять. Но потом семейство сослали в эвакуацию в Казань, где бабушка отморозила ноги, когда носила воду в коромысле зимой из реки. А когда они вернулись в Одессу, квартиру разделили на коммуналки, и им выделили две с половиной оставшиеся комнаты и чулан в качестве премии.