Всего за 419 руб. Купить полную версию
Градусы – 12*51’26” – 25*42’51”
Названия европейские – Альботаим, Аллотхаим, Альрохан.
Названия арабские – аль-Бутайн – “Брюшко, Маленькое Чрево”.
Восходящие звезды – эпсилон, дельта и пи Овна.
Магические действия – изготовление пантаклей для поиска источников и кладов.
С утра, дожидаясь завтрака в “Шоколаднице”, я успел схоронить мамашу – это для начала.
Чуть не свихнулся от диковинной смеси тоски и облегчения; уши пылали от стыда, но к вечеру тоска отступила вовсе, а облегчение сорвалось с цепи и оказалось самым настоящим ликованием. Вины за собой я больше не чувствовал. Веселился, словно бы матушка не умерла, а, скажем, уехала в отпуск. Или, того лучше, вышла замуж за иностранца (если у кого-то достанет воображения представить себе иностранца, решившегося жениться на приземистой басовитой толстухе шестидесяти семи лет от роду), уехала на край земли и никогда, никогда, никогда не вернется. Ревнивый муж не позволит, например. Или просто не хватит денег на билет. А нам того и надо.
Два дня спустя, я впервые привел Галю к себе домой. В нашу с матушкой, то бишь, квартиру. Теперь это называлось: “к себе”. У меня, пожалуй, хватило бы энтузиазма трахнуть ее непосредственно на мамашином смертном ложе, но Галя почуяла неладное. Спросила: “Где ее комната?” Сказала: “Я туда не пойду!” Ну и ладно. Не очень-то и хотелось. Так, разве, смеху ради…
Устроились на моем диване, в гостиной. Призрак матушки не препятствовал моей эрекции, преждевременной эякуляции, напротив, не способствовал. Вот уж не ожидал от покойницы такого великодушия. Все у меня выходило не просто хорошо – отлично! Как никогда. И не только с Галкой. Постель тут вообще дело десятое. Главное, я теперь чувствовал себя так, словно вместе с матушкой в крематорий отправились все семнадцать пар моих коротких штанишек и восемь совочков из красной пластмассы, и ненавистный, громоздкий, гремучий дядькин велосипед, на котором я так толком и не выучился ездить: сперва ноги до педалей не доставали, а после просто надоело падать. И, кажется, в колумбарии упокоились воспоминания обо всех неудачах и промахах, ошибках и обидах. В тот вечер я был взрослым младенцем, почти без прошлого, почти без личной истории – так, карандашный набросок в несколько страниц, ничего толком не поймешь.
Галя выла, как раненая волчица, закатывала глаза и содрогалась так, что меня почти укачало. Но в финале вместо обычной благодарной сонливости я испытал азарт и досаду. “Как могло выйти, – думал я, – что за последние четыре года у меня не было никого, кроме этой женщины?”
А вот так и могло.
У Гали была квартира, у меня – матушка. Многие пары сходятся по той же причине. Одному некуда податься, другому, обладателю стылого, холостяцкого жилья, нужен хоть кто-то, хоть изредка, а лучше бы – на постоянной основе. Но это уж как повезет.
Признаваться себе, что я вовсе не люблю Галю, а довольствуюсь ею за неимением лучшего, было вовсе не противно. Было даже приятно, что греха таить! Разнообразные новые возможности сопели под дверью, цокали коготками в коридоре, как одомашненные ежи. Я наслаждался их близостью.
Галка почуяла неладное. Разревелась, укоренившись носом в моей ключице. “Я так люблю тебя! – говорит. – Мне так с тобой хорошо, так хорошо…”
Идиотка. Зачем реветь раньше времени, если хорошо? И зачем врать, если плохо?..
Я так ей и сказал.
Уже неделю спустя на этом диване побывала рыжая Оля, девятнадцатилетняя студентка, родом, кажется, из Подольска.