Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Начав с жестокой, омерзительной политики, Гитлер не питал веру в планы их либерального пересмотра. Невозможно войну грубой силы и чисто грабительские цели заменить каким-то идеалистическим «Воззванием к Востоку» в освободительном крестовом походе. Гитлер был значительно более реалистичным, чем мятежники, преследовавшие свою химеру до самого конца через разгром и хаос. То, что началось как полуосмысленное мнение нескольких эксцентриков, в конце войны стало популярной формой принятия желаемого за действительное. Существовала такая идея, что русская душа по своей сути антибольшевистская и что пробуждение этой русской души уничтожит марксистскую систему. Немногие верили в это уже в 1941 г., а в 1943 г. все уже понимали, что Россию невозможно уничтожить как государство и как нацию. Но, утверждали мятежные остполитики, Россия может быть уничтожена как центр мировой революции. Даже в 1945 г. еще могло быть не поздно создать сильную Русскую национальную армию, навербованную из двух миллионов советских военнопленных, еще не умерших от голода. Появление таких гигантских масс соотечественников, пропагандистские лозунги, которые они будут нести с собой, все это могло свести к нулю огромное преимущество Сталина в оружии и снаряжении.
Как при вторжении ни один армейский командир не верил, что русские военнопленные будут воевать за немцев, так ни один армейский командир не мог сомневаться в этом в конце первого года войны. Но всегда существовали бредовые мысли в отношении уровня, до которого можно позволить расширить российское руководство. Например, в декабре 1942 г. фельдмаршал фон Клюге испугался и потребовал убрать чисто русскую бригаду под началом русских командиров из тылового района своей группы армий. В конце концов эти возражения были устранены, но самостоятельная Русская освободительная армия появилась на свет лишь в последние безнадежные месяцы войны, когда уже не было предела бесполезным престижным уступкам, которые можно было предложить, чтобы уговорить русских военнопленных перейти на сторону противника.
Остполитики, которые планировали превратить русский народ в союзника Германии, позволили увлечь себя тремя феноменами первых трех недель с начала вторжения. Они увидели, как целые полки строем сдавались перед немецкими боевыми порядками, совсем не исчерпав возможностей сражаться до конца в окружении в котле. Они видели, как украинские селяне засыпали германские танки цветами. Они увидели пленных красноармейцев, которые не только выполняли полезную работу в обмен на тарелку супа, но и были готовы схватить винтовку и стрелять в своих соотечественников. (К сожалению для немцев, вышеописанное не являлось типичным и массовым. Сопротивление советских войск было совсем не таким, как на Западе, где полностью отмобилизованные армии союзников были разгромлены за 6 недель (в плен было взято 1547 тыс.). Красная армия сумела, несмотря на страшные потери (802,2 тыс. погибших и умерших и 2335,5 тыс. пропавших без вести (из них 500 тыс. можно считать погибшими) и попавших в плен плюс 500 тыс. пропавших без вести из числа маршевых батальонов и рот) только в 1941 г., сломать все планы и ход блицкрига. Ред.)
Теперь все эти три явления можно было объяснить неоднозначно, и в каждом случае было свое как эффектное, так и неприглядное. Украинские крестьяне (далеко не везде. Ред.) в 1941 г. приветствовали бы любую вторгшуюся армию, но, однако, как бы хорошо они себя ни вели, оккупанты никогда не смогли смириться с противоречивыми устремлениями украинских лидеров не в большей степени, чем были способны сделать немцы и австрийцы, которые вели себя относительно хорошо (грабили хорошо, убивали меньше. Ред.) в 1918 г., когда их пригласили в эту страну. Что касается второго феномена массы окруженных войск, которые сдавались без боя (без боя не сдавались. Ред.), в 1941 г. они не были в новинку, разве что на этот раз в огромных количествах. Бронетанковая техника произвела такой же ужас и панику во Франции в 1940 г., и самим немцам суждено пасть ее жертвами на фронте группы армий «Центр» в России в июне августе 1944 г. (и во многих других операциях. Ред.), когда те, кто сдался, могли рассчитывать только на рабство. А для русского военнопленного, повернувшего винтовку против своей страны, в этом не было чего-то необычного. Считавшийся правительством Сталина практически дезертиром, обреченный на медленную смерть от голода или тифа, если он окажется в германских лагерях для военнопленных, уже голодающий, и часто представитель нацменьшинств, воюющий в русских формированиях, было мало удивительного в том, что ему предлагалось перейти на сторону противника. Удивительно лишь, что так поступали немногие. В начале 1942 г. немцы взяли в плен 3900 тыс. солдат и офицеров, из которых едва лишь 200 тыс. согласились добровольно служить немцам, и только небольшой их части можно было доверить винтовку. Фактически из более чем 5,5 млн военнопленных (некоторые преувеличение. Всего пропало без вести и попало в плен 4559 тыс. Плюс 500 тыс. призванных, но не зачисленных в списки войск. Итого 5059 тыс. Из них 939,7 тыс. в ходе войны были вторично призваны в Красную армию на освобожденной территории. 500 тыс., из числа пропавших без вести, можно считать погибшими еще в ходе боев. Ред.) или дезертиров служили немцам лишь 800 тыс. человек. Ни один германский источник не публиковал пропорцию тех, кого можно было считать чисто русскими, но она была, безусловно, мала. Подавляющая часть тех, кто перешел на сторону врага, состояла из представителей национальных меньшинств: прибалтов, украинцев, белорусов, казаков, кавказцев и азиатов.
Командующие германскими группами армий, написавшие мемуары, в своей массе соглашаются, что Гитлер мог бы выиграть свой блицкриг в 1941 г., как планировалось, если бы не раздробил свои силы, снимая войска с Московского фронта в поддержку Украине. (В этом случае немцы имели бы больше неприятностей на юге с переходом на центральный участок советско-германского фронта, где положение стабилизировалось. Ред.) По этой причине главный штурм Москвы фатально запоздал, и оказалась необходимой вторая военная кампания, а русские получили передышку. Однако Гитлер не раз в своих разговорах за столом пытался оправдать украинский маневр. Он объяснял, что Генеральный штаб был неспособен разобраться в экономических вопросах. Генералы не видели, что было бы смертельно опасно приступать к финальному штурму на самом укрепленном участке фронта в то время, когда русские все еще владеют ресурсами Украины. Гитлер уже забыл, что Москва должна была пасть так быстро, что у русских не должно быть времени на использование этих ресурсов. Но у остполитиков есть еще одно объяснение гитлеровского провала, и, поскольку это объяснение становится очень популярным среди германских писателей, необходимо заметить, что оно было современным. В знаменитом меморандуме, составленном для своего шефа Альфреда Розенберга, Отто Бройтигам 25 октября 1942 г. писал, что эту войну нельзя было выиграть, если она велась против большевизма и с целью расчленения Советского Союза. Проблема состояла в том, что была еще и третья цель колонизация. Если бы немцы принесли с собой что-то вроде «Четырнадцати пунктов» президента США Вильсона в 1918 г., Россия сама бы распалась на части точно так же, как это сделала в тот раз Германия.
Следуя этому аргументу, Гитлеру не стоило ни в коем случае снимать свои армии из-под Москвы, чтобы обезопасить себя на Украине, поскольку украинцы предложили бы ему это сделать сами. На большом расстоянии в семнадцать лет эти дискуссии представляются академическими. Мог бы Гитлер выиграть свою войну или нет, будучи более гуманным и либеральным или прислушиваясь к советам профессиональных солдат, факт в том, что он ее проиграл. Вопрос выглядит менее академическим, когда видишь, как утверждения Бройтигама повторяются в книгах столь популярных сейчас в Германии Эриха Двингера и Юргена Торвальда; еще менее академическим, когда осознаешь, что российским отделом министерства иностранных дел в Бонне (столица ФРГ до объединения Германии в 1990 г. Ред.) руководит господин Бройтигам, который когда-то считал, что с большевизмом можно легко справиться, а Россию так легко расколоть на части.