Всего за 199 руб. Купить полную версию
«Ты каждый день уходишь от меня, Ира, являешься, но не до конца являешься, и в самих явлениях своих недостижима, я кричу тебе: не уходи! повторял, грезя, он. Слейся со мной в одном тонком душевном свете Проводи меня в небесное царство, мне уже немного осталось Я зову тебя прискачи ко мне мой белый конь, вынеси меня из болота белый конь бледный Вынеси меняВедь каждая любовь на земле это тропка в небесное царство. Во всяком случае, начинается всегда именно с этого. Сами по себе, без любви, люди держатся лишь механическим притяжением. Есть души, как сказано в одном апокрифе из кусков: что душа отъела у другой тем она и стала. Люди-руки, люди-челюсти, люди-камни и какие-то белые мешки Божественная любовь устала. Мир едва держится. Так слаба любовь в мнимой жизни. Стоит в него вспрыгнуть какому-нибудь дьяволу извне, влететь черному лайнеру мир разорвется на куски. Вот перейду я это поле, раздваиваясь на меже: любви и смерти ангел что ли, стоит и ждет меня уже?»
Так сжился Николай Николаевич с ее образом, он для Николая Николаевича страсть, должность, утеха, совесть, словом она ему все. С образом, в который всегда включено было что-то непостижимое безнадежное. Хотя тебе и мнится, что ты овладел образом, но нет это обман, он опять исчез, растворился в благостной бездне света. До конца с ним не соединиться, не совладеть. Наверно, похоже это на первую, и на последнюю любовь: тыи блаженство, и безнадежность.
«Я всегда была такой же, потребовалось двадцать лет, чтобы вы меня заметили», как-то сказала ему Ира с укором. И он стал вспоминать, как впервые увидал ее в библиотеке. Тогда он удивился и почувствовал какое-то странное против нее любопытство: откуда она? Это не передать, такое же чувство он испытал, когда впервые увидел свою будущую жену. Оно скорее отстраняет, а потом, как в последние годы, обращается в притяжение. Девушка двадцати двух лет с русыми, в желтый оттенок волосами, крепенькая, коренастенькая, в юбке и вязаной кофте стояла, насильственно, чтобы занять руку, держась за кромку стола, точно боясь шагнуть, с опущенными глазами, настолько скованная, с такой изнутри проступавшей неуверенностью во всей позе, что нельзя было сказать, красива она или нет. Как будто не хотела себя казать-выказывать. Вспоминает Николай Николаевич с усилием лицо, но оно скрывается, уходит, не дается даже свету памяти. У нее был неуверенный, как бы растерянный взгляд, который не смеет или не хочет на чем-либо остановиться, чтобы не застали его врасплох. Однажды он на какой-то вечеринке музейной, усевшись с ней рядом за столом, пошутил гостям: «А это Ирина, моя жена!» и на него посмотрела она таким недоуменным, именно застигнутым врасплох взглядом, что стало неловко.
Выросла в деревне, с шестнадцати лет, четыре года у конвейера на часовом заводе. Жила под присмотром, в общежитии, вместе со старшей сестрой в комнате. Тосковала по маме и больному папе, колхозному механизатору. Ира вернулась в деревню, ухаживала за ним до самой смерти, помогала матери. С мужем развелась. «Почему?» спросил однажды Николай Николаевич. В голосе ее задрожали слезы, губы затряслись Николай Николаевич смутился, никогда больше о муже не спрашивал. После развода она переменилась, расцвела. «Как одуванчик сияющий, июньский, который хочется поднести к губам и затаить дыхание», любил вспоминать Николай Николаевич. Сначала он даже подумал, что она с кем-нибудь сошлась на стороне
Вспоминает, а в душе у него невнятная музыка, одна и та же изо дня в день мелодия. Как из кино, пошлая, знакомая И вдруг узнал это еще один ангел, небесный гость прилетел. Просто он под будничной личиной. Нездешний звук, прикрытый пошлой мелодией. Жизнь откровение Николай Николаевич, вслушиваясь, идет по примелькавшейся давно улице, но он далеко от дождя, от серой слякоти, уходит все дальше отсюда под какой-то теплой, цветной метелью, ласковой, музыкальной, прощальной. Все время с Ирой, все время чувствуя тепло ее голоса. Ее образ, как какой-то сказочный цветок, обволакивал солнечным теплом в серости, незначительности или мелкой зависти и злобе, составляющих основной фон буден: «Ведь живешь большей частью будто упав в яму собственного перегноя страстей, каялся он. Я недавно заметил: в мире не стало далей. Вместо них по горизонту обрывы Серый, тусклый туман за окном. Не знаю, что делать, работу забросил, дома не сидится»И опять, когда в библиотеке подходил к белой двери, останавливался, и дыхание замирало: «Почему мне кажется, что сейчас войду а ее нет? Вообще нет, только тень на стене, на прогоревшей до иного мира стене» Но снова совершалось чудо его встречали ее глаза
Она сидела за библиотекарской кафедрой, Николай Николаевич за газетным столиком. Читателей не было. Он подождал и подошел, продолжил то, на чем оборвать разговор пришлось в прошлый раз о своей юношеской любви. О том, как обнимал рыжую, полную девушку в бараке инфекционного отделения и как диагноз не подтвердился «
Вы и обо мне так будете рассказывать, упрекнула она его, вот если бы она вас услышала!
Она давно в могиле, сказал он и, облокотившись о кафедру, наклонился к Ире.
Глаза у нее вблизи большие, милые и беззащитные выпуклые, как у зависшей над прудом стрекозы. Ясные, ласковые, внимательные соскользнешь в них и забудешь все. Эти минуты сладкого забвения самые счастливые для него. Говорил и говорил. В зале холодно, на столе у Иры лампа под матовым колпаком, она, слушая, по своей привычке, греется от нее, то плечом и щекой к ней прильнет, то подбородком, то начнет гладить стекло, прикладывая к нему руки с просвечивающими нежно пальцами. Но вот глаза ее остановились, затемнели тревожно. Она стала прислушиваться и спросила:
Там ветер открыл дверь, в библиографическом отделе?..
Николай Николаевич глянул в коридор: нет, дверь была закрыта. Здесь, в старинном доме, часто так бывало: рамы большие, ветхие, и в щели их просачивается ветер, ходит между книжными полками, шевелит чем-то, издает странные звуки, может, и в замурованных в стенах дымоходах печного отопления
Нет, там кто-то стоит, посмотрите, прошептал она, испугавшись, и как-то просительно поглядев на Николая Николаевича Он, оборвавшись на самом занимательном месте, вышел в коридор и увидел там чернявого парня. Присев на корточки, пристально разглядывает в стеклянной витрине глиняные горшки, выставленные завхозом. Странный вид у парня: не вставая, черно, сонно посмотрел снизу вверх. Николая Николаевича сначала обдало стыдом: он подслушивает наш разговор! Николай Николаевич даже засобирался уйти, так ему стало неприятно. А Ира испугалась почему-то и вдруг впервые попросила:
Вы не уходите пока от меня.
Он опять вышел в коридор к чернявому парню. Спросил, что ему надо, тот медленно, чужим голосом ответил, что только что прочитал в газете заметку про эту выставку и сразу же пришел посмотреть.
Николай Николаевич сказал, что заметка была не об этой выставке та выставка не здесь, а в соседнем здании. Потом появилась Людмила Михайловна. «Что за парень приходил, вы не знаете?» спросила ее Ира. «Знаю, он и сейчас внизу, под лестницей стоит, отозвалась беззаботно Людмила Михайловна. Это человек очень хороший Он учился в университете, да сошел с ума» Но что-то суеверное в этом случае все не давало покоя, особенно то, что парень, наверняка, подслушивал: «Этот ветерок нездешний этот бес-углан» бормотал Николай Николаевич про себя. Он не мог избавиться от какого-то тревожного, хотя и безотчетного предчувствия, и думал, что не случайно ему снится, уже не впервые умерший два года назад старый друг, которого все знакомые называли просто Валерой.