Всего за 49.9 руб. Купить полную версию
А нам в школе не говорили Шурка озадачен.
Мало ли чего вам не говорят!
Ладно, мам, а что дальше?
А что дальше? Заходим в избёнку. Ты у меня на руках. На кровати сидит весь белый, как лунь, старик, слепой. В руках бобы. Так перебирает их без останова и говорит с ходу: «Гадать пришла?» «Да, говорю, погадать про его вот отца, пропал, писем нет» «А ведь ты, дочка, не на того собираешься гадать». «Как так, говорю, не на того?». Помолчал он, помолчал, руками поиграл в бобы и продолжил: «Придёт, вернётся к тебе твой первый муж, которого не ждёшь. Жив он, но далеко». «Василий? ахнула я. Как же так, от него ведь четыре года с фронта не было писем. Я вышла за другого поляка» «Не было, а вот придёт. И родишь от него много детей. Жить будете долго вместе и согласно. Судьбе не противься». «А как же его отец?» спрашиваю про тебя, Шурка. «И второй твой муж объявится, но только, когда тебе будет не надо, в старости. Придёт времечко-то, да».
Шурка стоит у голландки, прислонившись к горячему железу, чувствуя жгучий рубец у себя на спине, и чуть не плачет. Хочется расспросить подробности, но боится не справиться с голосом. Наконец решается:
Мам, а первый сын от Василия, что с ним получилось?
Умер, односложно ответила мать. Грудного мы его ещё не уберегли, простудили. Он был Шурка и тебя я потом назвала Шуркой ты брат ему.
А дальше что?
А что дальше? переспросила бабушка. И сама же ответила: Пришёл в сорок шестом Василий, весь израненный, был в плену долго. Заходит в калитку, а ему уже кто-то сказал, пока шёл дорогой, что твоя мать от другого родила, а его-то сына нет в живых. Остановился в калитке-то, когда Катерина с тобой на руках вышла и встала на крыльце. Метнулась я на зады со двора, чтобы не видеть всего этого. Хорошо, что и деда не было. А вернулась когда, они сидят за столом и потихоньку так разговаривают, и ты при них. Она Василия-то молоком поит.
Ни в какую я не хотела сызнова всё начинать. Но он упрямый всегда был, сладу нет. Все вещи заставил собрать и повёл меня за руку к себе домой, к свекрови, где мы до войны жили. Мать Шурки, остановив рукой колесо прялки, стала смотреть в окно.
Шурка заметил на глазах у неё слёзы.
Всё сошлось, что говорил слепой старик. Теперь вот, чует моё сердце: и отец твой может вернуться когда-нибудь. Придёт времечко-то Так он ведь сказал, старик-то. Бабка посмотрела своими жгучими чёрными глазами на притихшую Катерину и совсем спокойно добавила: А ты не хлюпай носом. Живи, покуда солнышко светит. И продолжила: В последнем письме твой польский отец просил прислать фотокарточку новорождённого. Очень хотел, чтобы ты был на ней голеньким, чтобы всего было видно. Катерина так и сделала. Письмо получил перед освобождением своего родного города Варшавы. Сообщал, что бои страшные и его двое товарищей, которые с ним вместе прибыли из России, погибли. Писал, что, когда получил фотографию, несколько раз останавливался на дороге и смотрел на тебя, не мог поверить, привыкнуть, что он отец. «Где мой сын там и моя родина», так заканчивалось его последнее письмо. Верил, что вернётся к тебе, поэтому мы фамилию не стали тебе менять, хотя Василий несколько раз об этом заговаривал.
Осечка
У Мазилина, который живёт около чайной на Центральной улице, есть страсть, о которой все знают и которая дала ему эту вторую, уличную, фамилию. Он любит ружья и охоту, а вернее, любит быть, присутствовать там, где охота и где пахнет палёным пыжом. Стрелять хорошо не умеет, но врёт о своей меткости отменно. Сегодня охотники на задах стреляли в калитку огорода: пробовали одностволку Веньки Сухова. Мазилин так «раздухарился», что заявил, будто на лету однажды сбил сразу трёх витютней.
Они стаями и не летают, сказал веско Венька. Уймись.
Что уймись, что уймись, я настоящую правду говорю! Их ветром в стаю сбило над жнивьём в Ревунах.
Ага, продолжал Веня, иду полем ни одного деревца и вдруг волки. Я раз, не мешкая, на огромный дуб, да? Так Веня вспомнил кусочек рассказа Мазилина о своих подвигах.
Эту историю все уже знают, поэтому и засмеялись.
Ты зря надсмехаешься, я натренировался на той неделе с ружьецом-то, могу аккурат пальнуть как надо!
Можешь? переспросил Веня и озорно посмотрел на всех.
Могу, подтвердил Саня. И для надёжности добавил: Я, это, гагарок влёт бил, когда у брата на Севере был, а летось в Одеяле дудака завалил.
Говоришь, гагарок стрелял? А на лемуров в тропиках не охотился? поинтересовался Веня.
Чегой-то? переспросил Мазилин.
Давай так, весело сказал Сухов, на тебе моё ружьё. На, на!
Мазилин неуверенно взял одностволку.
Веня окинул взглядом ровную, заснеженную порошей дорогу вдоль ограды и начал отмеривать крупными шагами расстояние. Единственная его правая рука чётко работала под строевой шаг.
Вот, ровно тридцать метров. Так?
Ты что задумал, Веня? спросил Шуркин дед.
Так, Саня? вновь спросил Сухов.
Ну, так, так, беспокойно ответил Мазилин.
Слушай условия дуэли. Стреляешь мне в задницу. Если хотя бы одной дробиной попадёшь ружьё твоё!
А если нет?! крикнул подошедший Стёпка Синегубый. И его испещрённое мелкими тёмно-синими точками лицо, освещённое обычно тусклым светом потерявших остроту после контузии глаз, неожиданно преобразилось. Он вдруг стал таким же весёлым, как Венька. Это удивило Шурку.
А если не попадёт, тогда посмотрим, что с ним делать.
Венька, широко и плавно разводя руками, театрально изобразил реверанс. Повернулся спиной к толпе и, задрав фуфайку, наклонился, почти доставая рукой снег:
Давай, Лександр! Не боись! Пали!
«Может, ружьё не заряжено?», почему-то обрадованно подумал Шурка, глядя на крепкие Венькины галифе.
Венька, убери казённую часть, не дури, сказал, похохатывая, дед Шурки.
А если я попаду? подал голос сам Мазилин. Глазунья ведь получится, а? Аховый ты мужик, Веня!
Да не тяни, там бекасинник в патроне. Я устал буквой «Г» стоять. Ты знаешь, где курок?
Шурка смотрел на Мазилина и лихорадочно искал выход из казавшейся ему тупиковой ситуации. «Венька, ясно, не струсит, будет ждать выстрела, а Мазилин в тупике надо стрелять, на него все смотрят и ждут. А вдруг сдуру да попадёт?»
Но уже в следующий момент заметил, что неуверенные движения Мазилина получают какую-то твёрдость. Тот перебросил одностволку с правой руки на левую, как какой-то краснокожий индеец, взметнул её над головой и издал негромкий, но дикий и непонятный воинственный клич:
И-и-и-ха-ха-у-у!
Все оторопели. Никто такой выходки не ждал. В следующий миг лицо и вся фигура Мазилина обрели уверенное спокойствие и деловитость, что вновь всех изумило.
Он потоптался на месте, делая себе площадку в снегу, и медленно стал поднимать ружьё. Теперь уже он не обращал никакого внимания на присутствующих. Видно было, что действовал осознанно и по плану.
Мазилин начал основательно целиться. Но враз опустил ружьё:
Венька, постой ещё чуток, передохну. Знаешь, руки дрожат после вчерашнего: солому возили, ну и немножко того, для сугреву приняли. Теперь вот вместо опохмелки ты попался.
Эх, ты, колбаса! совсем, как пацан, обозвал Синегубый Мазилина. Трусишь?
Но Мазилина голыми руками не возьмёшь. Он быстро отозвался:
Коли колбасе приставить крылья, лучшей бы птицы не было.
Умел Мазилин вот так: не вдруг под гору, а с поноровочкой.
Шурка потихоньку начал понимать, что хозяином положения становится Мазилин, а не Венька. «Неужели Мазилин опять всех перехитрил? думал Шурка, глядя на Сухова. Так уж не раз бывало, ведь он известный пройдоха».
У соседки Пупчихи закричала коза, потом у самого плетня под навесом смешно начал кашлять баран.
Вот ведь чёртова скотина правда, Вень? Я её терпеть не могу, потому и не держу. А ты, Вень?
Стрельнёшь или нет? подталкивал настойчиво Сухов.
Стрельну, конечно, стрельну, погодь чуток-то.