А-а! спохватился тот. Встал, задвинув стул в нишу стола, и отошёл в сторону. Смотри!
Ковальский недоумевал: к чему эти манёвры?
В ящике оказались конфеты в ярких обёртках.
Видел?
Но не понял, ответил Ковальский. Ему начинала надоедать эта морока.
Розовощёкий пояснил, словно школьнику.
Это «взлётные»! Дошло? Здесь каждую минуту находишься, будто на взлётной полосе. Момент и ты взлетел. Такая технология.
И ничего нельзя сделать?
В Союзе семь таких цехов. Я посчитал: каждый второй год где-нибудь да грохнет. У нас последний раз было в шестьдесят четвёртом году. Такой же цех, только на первой очереди производства под ноль. И пять смертей. Так что сосём «взлётные» Ты обратил внимание, что цех на окраине завода? Неспроста: в случае взрыва меньше потерь.
Ковальский намеренно не отреагировал на услышанное. Спросил:
И куда уходите?
В Комсомольск-на-Амуре, заместителем главного по технике безопасности.
Далековато!
«Так вот она какая, моя взлётная полоса, о которой говорил с двоюродным братом Пудовкиным».
Беги, пока не поздно! посоветовал розовощёкий.
«Чего он такой раскрасневшийся, словно только что по морозной лыжне бежал? удивился Ковальский. Разволновался»
К проходной Ковальский шёл неторопливо. Пытался всё проанализировать. Советоваться не с кем.
За проходной встретил Сашку Караваева, с которым работал до перехода на дневное обучение.
Голова, здорово! Я тебя пару раз издали видел. К нам на завод после института вернулся? Зря, думаю. Тут не прорвёшься, всё везде схвачено! И не мечтай в заводоуправление попасть. Не по уму берут Свои везде.
Да ладно, Сашк
Нечего ладить. Я третий год, как институт кончил. Пашу в рабочих, а у меня ещё и военное училище есть Вон наш Сергейчев, замначальника цеха, смекнул давно, какие манёвры делать надо. Он может так, а я нет.
Ну и какие?
Навострил лыжи в партком. Говорит, надо немного побыть секретарём, потом инструктором горкома партии. Зачем в борозде-то пыхтеть? Можно и около. Партийная должность это такая добротная подкладка. Его слова. Из инструкторов горкома на должность ниже заместителя директора не прыгают! Смекаешь?
Все помешались, что ли, на должностях?! Все трамплины ищут! А кто дело-то будет делать?
Ладно, Ковальский, поработаешь теперь, поболее увидишь. Кое-что смекать начнёшь Наивный пока молодой специалист А такие, как Сергейчев Они страну крепко отяжелить могут балласт.
Через день Ковальский согласился на переход в шестой цех. «И Хризантеме легче, вспомнил он о своём однокурснике. Место освободится, кому, как не ему»
А Хризантема, закончив институт, привычек своих не менял. Всё как-то сам по себе. Вскоре женился и выписался из рабочего общежития.
Прошло ещё полгода, Хризантему не торопились назначать начальником смены. Стало известно, что выпивает в рабочее время с дружками. Руководство занесло его в «чёрный список».
Многих сгубила спиртовая река, протекавшая в цехе на окраине завода. Ручейки от неё растекались по всему заводу. И не только
«У реки и не напиться!» провозглашали даже уже начавшие тонуть. Их хватало лет на пять-семь. «Горели синим пламенем» и дым улетучивался в никуда Приходили другие
* * *
Два стихотворения Ковальского напечатали через неделю после последнего разговора с Шостко. Такой оперативности Александр не ожидал.
Свои стихи в областной газете он обнаружил случайно, просматривая подшивки в красном уголке общежития. Номер был прошлого дня.
Ковальский быстро оделся и выскочил на улицу. «У ресторана, в котором мы сидели с Владой, есть газетный киоск, ещё один стоит около кинотеатра! Где ещё? У нас на заводе на автобусной остановке. Где-нибудь да остался хотя бы один экземпляр», соображал Ковальский, шагая наискосок через двор к киоску «Союзпечать» в начале главной улицы города.
Нужной газеты в киоске не было. Он скорым шагом направился на площадь. И там не оказалось. Около кинотеатра ему повезло.
Вот три газеты остались, сказала полная чернявая девица и равнодушно зевнула.
А ещё, посмотрите, нет?
Куда ещё-то, солить, что ли?
Ковальский взял и, не удержавшись, в сторонке развернул одну из них.
«Раз газета опубликовала, то, может быть, стихи стоят того? То, что Шостко передал их, это не по блату же? Не по протекции? Это совсем другое! Или и здесь: ты мне, я тебе? Так в искусстве не должно быть! Нет в этом опыта. Трудно разобраться».
* * *
Ковальский всё-таки решил побывать на заседании литературного объединения.
Непростое это дело выкраивать время для поездок в областной центр при суматошной работе в три смены.
На четвёртом занятии дошла очередь до него.
Знаете, в ваших стихах, как бы это сказать руководитель объединения пожевал губами, выдержал паузу и договорил внушительно: не чувствуется знания жизни, не виден жизненный опыт. Всё слишком общее. Нет конкретики, без которой жизнь бедна, тем более искусство.
А какая конкретика нужна? упавшим голосом спросил Александр.
Мэтр не спеша пояснил:
Ну, вот, идёте по улице и у вас развязался шнурок на ботинке. Деталь?
Ковальский молчал, не понимая: надо ли отвечать и что отвечать?
Деталь! ответил сам себе наставник поэтической молодёжи. Вот об этом и пишите!
А что же тут писать? О чём? удивился Александр.
Ну, как? Об этом самом и пишите! Кстати, не пробовали писать прозу? Завитушки дыма у курившего и одновременно говорившего человека, казалось, смешались в одно с его словами и получалось нечто искусственное и похожее на шаманство Попробуйте, у вас может получиться
О шнурках Ковальскому писать не хотелось. Он решил, что такие занятия в литобъединении ему ни к чему.
Спустившись вниз, в холле второго этажа увидел известного поэта, у которого вышло уже несколько книг. Его имя в области на слуху.
«А-а, была не была», решился Ковальский.
Поэт был не один. Рядом холёная женщина с ленивыми грациозными движениями.
«Конечно, я, как с парашюта, сейчас на них прыгну. Не очень-то. Но куда мне деваться? Когда я ещё со своими рабочими сменами могу его встретить?»
Он не помнил отчества поэта, а по имени обращаться неудобно.
Скажите, вы не могли бы посмотреть мои стихи?
«Боже мой, я, как Есенин в валенках перед Зинаидой Гиппиус. Сейчас спросят: что это у вас за гетры?»
Женщина томно и вяло взглянула на Ковальского и стала смотреть в окно.
Поэт с расстановкой, негромко выговаривая каждое слово, сказал доверительно:
Молодой человек, я в своих стихах запутался. Никак не разберусь, а в чужих и подавно Извините
«Барчук хренов, я ещё по стихам твоим тебя понял», подумал Ковальский и двинулся к выходу.
Уже на улице, окинув взглядом огромное здание, из которого вышел, произнёс:
Сюда я больше не ездок!
VIII
Два раза вспыхивали, было, огоньки в личной жизни Ковальского, когда казалось, что он влюбился. Но быстро гасли. Становилось скучно. Не было того очарования, которое дарила Анна.
«Две женщины: Анна и Влада, каждая по-своему, выбили меня из колеи надолго, если не навсегда», так Ковальский подумал однажды и вынужден был согласиться с этим. Он утратил желание с кем-либо встречаться.
«Не женюсь лет до тридцати это точно, спокойно подытожил он размышления. Ведь это я себе ещё в школе определил. Забыл?»
А мать потихоньку, когда он приезжал, вздыхала:
Больно уж раньше прыткий был, а теперь сидишь, как старичок Долго ли так? Жены нет, сын живёт у родителей Анны. Ладно бы, Аня жива была, а то ведь нету её И женой она тебе не была
Ковальский, хотя и определил себе холостяцкий срок до тридцати, но совсем не уверен: жениться ли вообще? Иногда на него находила хандра.
Он начинал подозревать, что по-настоящему счастлив не будет. Ему словно кто-то нашёптывал это. Часто не мог от этого голоса отделаться. Хотел быть счастливым, пусть не сейчас, пусть намного позже Хотел и боялся счастья. Инстинкт подсказывал, что счастье недолго, потом может последовать крах. Так уже с ним было. Александр не хотел повтора. И себе не признавался, что начинает бояться такого счастья. Казалось, что сейчас уравновешенная жизнь важнее всего. Важно согласие, лад в душе.