Панкратов Вячеслав - Алькина война стр 5.

3. Первые люди.

Нельзя, так нельзя. Теперь за ним усиленно следят, и, хотя он и ощущает большое ограничение своей подвижности со стороны строгой Риты, но пока еще не чувствует от этого большого неудобства: если нет возможности проводить исследование в ширину, то почему бы ни направить их в глубину и более детально разобраться с тем, что лежит прямо на поверхности и само просится в руки.

В руки просится буквально все: согнутый гвоздь, попавший под ноги, сучек в доске двери, напоминающий рисунком глаз оленя на ковре, спички и ножи, которые опять «нельзя», гениальное изобретение человечества табурет, который, мало того, что состыкован из разных палочек, засунутых друг в друга, и при этом не разваливается, но который еще можно использовать, как великолепное средство для расширения своих возможностей: передвигать, класть на пол, переворачивать, залезать в него и на него, пододвигать к столу или кровати и видеть все, что стоит или лежит на них, изображать из него танк, или с его помощью быстро подбираться к висящей на стене гитаре, и пока Рита ослабила внимание или выскочила куда-то из комнаты к своим подружкам, тихонько трогать струны и черный с перламутровыми кружечками гриф.

Рита теперь официальный надсмотрщик, сама еще более энергичная, чем Алька таскает его за собой по всему бараку из двери в дверь вместе с такими же, как она, более взрослыми девочками, и Алька невольно узнает то, что раньше было скрыто от него за дверьми коридора, обитыми для утепления ватным тряпьем.

Там, везде почти одинаковые комнаты с отделенной досками или просто занавеской маленькими прихожими, ведро или бачок с водой, кухонная печь-плита, кастрюли, черные сковородки, столы и шатающиеся стулья, иногда почти богатство швейные машинки. И во всех комнатах теснота, хлипкие этажерки, корявые тумбочки, наполненные непонятными вещами, на стенах фотографии в дешевых рамках из цветной фольги, на полу коврики или половики. Кровати, подушки, самодельные кружевные салфетки, цветастые лоскутные одеяла,  бедный быт, собранный из того, что люди сумели захватить и вывезти с собой из мирной жизни в этот наспех сколоченный для них эвакуационный барак. И за каждой дверью другая обстановка, другие правила, то странный беспорядок, то предельная чистота, разные люди, разное поведение, даже разные запахи.

Все девочки тоже разные: и по возрасту, и выглядят по-разному. У одной жидкие белые косички, у другой темные и большие, у третьей локоны и бант на голове, а еще одна, моложе Альки, очень стеснительная и даже какая-то немножко напуганная, все время ходит в платке на голове, и Алька как-то с испугом замечает, что у нее вовсе нет волос. «Как это: без волос?»  со страхом и жалостью спрашивает Алька у Риты, невольно сравнивая голову девочки с головами старых облысевших кукол, но всезнающая Рита тут же объясняет, что эта девочка болела скарлатиной, и все волосы выпали. «Так она и будет без волос?»  с тревогой спрашивает Алька, чувствуя, как у него внутри возникает какая-то непонятная боль. «Нет,  авторитетно заявляет Рита,  потом отрастут»,  и Алька несколько успокаивается. (Чем объясняется в детях такое раннее проявление чувства солидарности и сострадание к обиженным судьбой: к маленьким животным, больным детям, дряхлым старикам? Воспитанием, но, когда успели? Безусловным рефлексом животного организма, переносящего боль себе подобного на самого себя и ощущающего ее как свою? Или тысячелетней генетической памятью человечества, великим естественным отбором индивидуумов в человеческом обществе, сумевших выжить среди катаклизмов и потрясений планеты только сообща, благодаря способности улавливать боль ближнего и сопереживать ему?

Позже Алька не раз наблюдал подобное у других, особенно у женщин, и не раз удивлялся их мгновенной, почти рефлекторной и совершенно бескорыстной реакции. Еще позже он обнаружил, что чувство участия и сострадания есть даже у животных, причем в такой степени, в какой оно порой не бывает у многих людей. Много лет спустя на небольшом стихийном рынке на трамвайной остановке в Автово, в Ленинграде, Ал заметил старого рыжеватого пса, лежащего на асфальте рядом с продуктовым ларьком. Ал не обратил бы на него внимание, слишком много бездомных собак развилось в годы пост советских реформ, и все они жались к продуктовым ларькам, кружась среди людей и стремясь получить от них какую-нибудь подачку. Но этот рыжий пес лежал неподвижно, положив голову прямо на землю, иногда приоткрывал глаза и снова опускал веки, и, казалась, даже не видел ног, топчущихся рядом с ним людей.

Ал прошел мимо, но еще раз обернулся на этого пса и тут увидел, как молодой пес похожей масти, но совсем молодой, еще подросток, нес в зубах первому псу старую обглоданную кость, пробрался среди ног людей, лег напротив и даже подтолкнул эту кость к носу старого пса. Тот приоткрыл глаза, приподнял голову, повел ею слегка, словно в благодарность шевельнул хвостом и снова опустил тяжелую голову вниз, видимо не в силах держать ее, а молодой продолжал подталкивать кость поближе к его морде и вилял хвостом.

Это были тяжелые времена середины девяностых, когда скачками шла бешеная инфляция, не хватало продуктов, люди выживали на последние рубли и по ночам жгли костры и выстаивали очереди перед дверьми в городские службы занятости, стараясь стать на учет и получить хотя бы какое-нибудь пособие по безработице. А молодой пес стремился хотя бы чем-то помочь своему умирающему товарищу Биологи, вам слово!..

У девочек свои интересы и свои игры. Они держатся чуть в стороне от буйных мальчишек, лишь иногда ввязываясь в общие игры и беготню. Чаще они с удовольствием перебирают цветные ленты, сохранившиеся у кого-нибудь в шкатулках с еще «до войны» и обсуждают, какие кому подойдут (особенно ценятся широкие и блестящие, для бантов); затем девочки начинают оценивать куклы, привезенные с собой,  есть большие, целлулоидные, с нарисованными краской голубыми глазами и вшитыми в голову волосами, очень похожие на людей (есть даже одна с закрывающимися глазами предмет особой гордости владелицы). Но есть и более удивительные, и мало похожие на людей, скорее на неумело сделанных уродцев: самодельные, сшитые из белой или серой ткани, с болтающимися тряпичными ногами и руками, с пальцами, выстроченными нитками на плоских кистях рук, и лицами, нарисованными прямо на ткани химическим карандашом (карандаш перед этим надо послюнить). Вместо волос у них пучки ниток разнообразных цветов и оттенков, пришитые где-то на голове вкривь и вкось,  уродцы-уродцами, но почему-то не менее любимые и ценные для них, чем остальные.

Особенно интересное занятие для девочек это перебирание цветных ниток, пуговиц и лоскутков в семейных шкатулках. При этом возникают неизбежные споры: «мулине», «нет, не мулине», «да говорю же тебе мулине!» «нет, не мулине, мулине не так блестит». Когда им надоедают лоскутки и куклы, они начинают уделять внимание животным (у кого-то в комнате живет кошка, и они разбирают ее от усов до хвоста), а когда обсуждение кошки исчерпано, они вполне логично переходят к Альке, и здесь он узнает о себе много разных и удивительных вещей. Первое, что он несомненный блондин («нет, шатен, светлый шатен»  немедленно оспаривает другая), второе, что у него голубые глаза (или светло-синие, как утверждает спорщица), третье, что он будет любимцем женщин (это потому, что блондин, да еще с большими голубыми глазами, и это почему-то не оспаривает никто). Вот только ресницы, этот обязательный признак красоты глаз и тут все отвлекаются на свои собственные ресницы, разбираясь у кого они длиннее, и Алька с удовольствием разглядывает их глаза и ресницы, удивляясь разнообразию глаз и мимики.