Зачем тебе это? спросил Сухов.
Да на грузило к удочкам, на лето.
Приходи, дам свинца, раздобыл недавно.
Ладно, приду.
Веня Сухов ловкий, стройный и добрый, уже уходил, и Шурка поинтересовался:
А как Мазилин придумал фокус с осечкой?
Да не было осечки. Пока он нас потешал, успел потихоньку патрон из ствола вытряхнуть и валенком в снег втоптать. Находчивый, чёрт!
Эх, вот это да! только и сказал Шурка.
На душе было празднично. Стояла ещё только первая половина зимнего солнечного дня. Почти целый день впереди. Рядом были дед, бабушка, все свои. Веня Такие все разные. И даже пройдошистый Мазилин воспринимался как что-то чудное, но такое, без чего вроде бы и жизнь не совсем та, какая может быть.
Рождество
В сенях зашумели, затопали чьи-то торопливые валенки, дверь распахнулась и в избу ввалились трое ребят: Толик Беспёрстов, Димка Таганин и Мусай Резяпов.
Едва переступив порог, ещё не закрыв как следует заиндевевшую дверь, нестройно, но громко и, главное, решительно запели молитву:
Рождество Твоё, Христе Боже наш,возсия мирови свет разума,в нём бо звёздам служащии звездою учахуся,Тебе кланятися, Солнцу правды,и Тебе ведети с высоты востока,Господи, слава Тебе!Молитву Шурка знал давно, много раз славил, когда был поменьше. И теперь, лёжа в кровати, ревностно и радостно слушал пение.
Слова молитвы местами непонятны, но жила в них, исходила от них какая-то неизъяснимая благодать. Неясные созвучия были знакомы, на слуху и поэтому, может быть, несли в душу не осознанную до конца радость и веру в жизнь.
Так наступило утро седьмого января, праздника Рождества Христова.
Когда ребята смолкли, братишка Петя вскочил на кровати, переступил, балансируя, через Шурку и в трусах, босиком пошлёпал к порогу, издавая какие-то невнятные звуки.
Мать Шурки раздавала припасённые заранее конфеты-подушечки:
Слава Богу! Слава Богу!
Когда славильщики ушли, Петя, стоя на одной ноге, поджав другую от холода, заскочившего через только что с шумом закрывшуюся дверь, закричал горестно:
Опять ты, мамка, опоздала меня разбудить. Уже ходят! Беспёрстов меня обогнал.
Не торопись ты, темень ещё на дворе. Они самые первые. Посмотри в окно, отвечала мать.
Шурка, споткнувшись о тыкву, выкатившуюся из-под кровати, подошёл к окну. Отодвинул занавеску. Палисадник, широкая улица всё завалено сугробами. Ночью шёл сильный снег. Несколько стаек ребят, по двое, по трое пробивались, увязая по колени, к подворьям.
Зачем тебе, Петь, в такую рань-то?
Дак я должен был ещё зайти к Перовым, за Ванькой!
Петь, да ты в своём уме? всплеснула руками мать. Он ведь на самом краю села живёт, пусть за тобой забегает. Хватит колдыбашить-то.
Нет, упрямится Петя, он чуть не каждый день за мной заходит, когда в школу идёт.
Но ему же по пути.
Я ему обещал вчера, честное слово дал, говорит Петька, натягивая на босу ногу валенок. Мы решили в этом году славить в Золотом конце, приводит он свой последний и веский довод.
Петро, не выкобенивайся, как взрослому, говорит вошедший со двора отец, надень носки, без них не пойдёшь.
Петька послушно идёт искать пропавшие носки. Приподняв подзорник, лезет под кровать.
Мать, никак меж славильщиков и татарчонок Мусай был? спрашивает Василий.
Был, а что?
Ну, как, что
Да ладно тебе, радостный праздник для всех же, а для ребятни тем более. Знаешь, какой у него голос? Красивый! Чудо!
Одевшись, Петька быстренько, пока про него забыли, прошмыгнул к двери и пропал в сенях.
Ну, а ты, Шурка, что же не с ними? спрашивает отец.
Большой стал, в шестом классе, стесняется, ответила за него мать.
Она отставила ухват к двери, обернулась к ним. И Шурка поразился, какая у них мать молодая и красивая! Чёрные, как смоль, волосы и карие глаза, смуглость лица и живость движений делали её сгустком энергии и заразительной веселости.
Он хотел было возразить маме, но не успел, она, улыбаясь, сказала:
Знаете, как мы бывалыча девчонками с Надей Чураевой пели на Рождество! Нас все любили. А колядовали как! Наши колядки всем так нравились! Самый мой отрадный праздник был Рождество Христово. И все дни до самого Крещенья! Была бы помоложе, убежала с ними, с этими ребятишками, ей-богу!
Поединок
По Зубареву переулку в розвальнях на буланой кобылке промчался Мишка. Снежная пыль клубилась за возком. Мишка не умел ездить медленно.
«На общий двор погнал, отметил про себя Шурка. Ну, хорошо, посмотрим, кто слабак!» Нырнул в сельницу и вышел оттуда с уздечкой. «Будем биться на равных, по справедливости».
Мишку встретил у стадиона, когда тот уже возвращался домой. Странно, но противник не испугался и не удивился:
Ждёшь? спросил он и встал метрах в двух от Шурки, застёгивая на все пуговицы старенькую бекешку.
Жду, подтвердил Шурка, подвигаясь к неприятелю.
Знал, что ты когда-нибудь меня подкараулишь, но я тренировался и
И я тоже, перебил Шурка и так ловко стал крутить уздечкой круги над головой, перед собой, слева и справа от себя, что Мишка невольно попятился.
Тебя кто-то учил из взрослых! выкрикнул он, невольно озираясь: то ли готовился занять хорошее местечко на дороге, то ли оробев.
Сам! Тебе сейчас придётся попрыгать, а то пятки отшибу, понял? Не будешь больше кобениться.
Да ладно, отшибу Сам получишь по сусалам. Вот послушай.
И пропел жидким, ужасно мерзким голосом:
Шурка-пупурка. Турецкий барабан.Как заиграет на пузе таракан!Он ничего, оказывается не боялся, этот узкоплечий, веснусчатый и дерзкий Мишка Лашманкин.
Стишки твои глупые, для первоклашек.
А у тебя какие есть? спросил Мишка.
Стихов у Шурки таких не было. И это его немножко озадачило. Он задумался. И потерял инициативу. А противник не дремал, кочетом бросился на Шурку и, обхватив со спины его же уздечкой, стянул её впереди, захлестнув концы.
Ах, ты так?.. запоздало спохватился Шурка и резко метнулся в левый бок, быстро сообразив, что в падении может освободить из плена руки. Так и оказалось. Противник не ожидал при всей своей коварности такого манёвра и они повалились на дорогу. Изловчившись, нырком выскочил Шурка из-под неприятеля и оказался вмиг верхом на нём. Мишка извивался под седоком, а тот, не помня себя, схватил горсть грязного дорожного снега и стал размазывать по потному лицу противника.
Ах, ты так, так, ты так взвился Мишка.
Но Шурка его не слышал. Он уже ничего не сознавал
И вдруг прозвучал властный голос:
Отставить! По стойке «смирно» становись!
У обочины, опершись на костыль, в жёлтой фуфайке стоял Шуркин отец. Руки под военной командой ослабли вмиг. Противники поднялись.
И тут последовала новая команда, которая вновь заставила их подчиниться:
По разным сторонам дороги разойдись! По домам «шагом марш»!
Дома, весело глядя на Шурку, отец сказал:
Молодец, такого крепкого парня свалил. Это хорошо. Но кто же лежачего бьёт? Несправедливо. Так нельзя.
Да я Шурка хотел объяснить, что они разом повалились.
Но отец опередил:
А грязью зачем ты ему лицо мазал?
Я не помнил, что делал, совсем
Ну, брат, отец покачал головой. Драться надо уметь так, чтобы не терять над собой власть. Иначе до беды недалеко. И ещё надо знать, за что дерёшься.
Он внимательно посмотрел на Шурку:
Причина для драки была серьёзная?
Была, потупившись, ответил Шурка.
Ну, раз была, то всё нормально. Веселей гляди. Бери вёдра, пошли скотину поить.
Через несколько минут вёдра весело загремели в руках Шурки. А чуть позже призывно на калде замычала Жданка.
Полонез Огинского
Шурка давно уже знал, что дядя Гриша Кочетков в войну работал в утёвской сапожной мастерской с его польским отцом.
На прошлой неделе он, как взрослый, подошёл к Кочетку прямо на улице, когда тот проходил мимо их двора, спросил:
Дядя Гриша, расскажи что-нибудь про моего польского отца.