Так надежней, мне ведь не прогулки совершать с костылями. Работать надо, значит, держава, крепость нужна особая.
Теперь, когда он встал и пошёл по комнате, от гвоздей оставались отметины в жёлтом полу, маленькие, как конопушки.
А вечером приехал старый друг детства отца, Стёпка Сонюшкин, Синегубый так его звали оттого, что всё лицо и губы у него от контузии на фронте были в синих точках. Он привёз две седелки, уздечки и просил за недельку подремонтировать. Обещая ставить за это трудодни.
Знаю я твои трудодни, Степан, ещё до войны. Ты мне лошадь, когда надо, дашь?
Дам, конечно, дам, говорил Степан, глядя плохо видящими от ожогов глазами, тускло и покорно. А ты сделай. У меня ещё хомутишко один есть потрёпанный, возьмёшь?
А потник-то есть?
А как же! с готовностью ответил дядька Степан. Есть, неважнецкий, правда, но есть.
Когда ушёл Синегубый, отец сказал:
Шурка, а знаешь, я ведь ловко так валенки до войны подшивал. Если взяться за это дело, не пропадём, точно говорю.
Мать радостно слушала эти разговоры и украдкой вздыхала.
Художественный руководитель
Перед уроком истории классная руководительница Лидия Петровна объявила:
Александр Ковальский, я тебя освобождаю по просьбе Валентины Яковлевны от уроков. Ты ей нужен в постановке.
Шурка встал и под завистливые взгляды одноклассников вышел.
Ничего не поделаешь, Шурка артист.
По дороге в клуб он вспомнил, как впервые появилась Валентина Яковлевна в школе два года назад.
В тот день вначале ему не везло. На перемене у туалета к нему привязался Толик Юнгов и они подрались. Так, не зло. Как бы проверяя друг друга, обменялись тумаками. Но Шурка поскользнулся и припал на одно колено, прямо в грязную лужу. Зазвенел звонок и Толик убежал, а он остался очищать грязную штанину. Когда вошёл в класс, хмурый учитель географии Василий Иванович Норкин уставил в него, не мигая, свои карие, под навесом чёрных больших бровей, глаза:
Опять дрался? Оттого и опоздал?
Нет, ответил Шурка, веря, что они с Юнговым и не дрались. Так себе И опоздал он не из-за драки, просто случайность поскользнулся и попал в лужу.
Лгать нельзя, обидно, как маленькому, сказал учитель географии, я всё видел в окно. В наказание будешь стоять, пока не скажешь правду.
Где? с горечью выскочило у Шурки. «Неужели поставят в угол?» подумал он.
А вот, где находишься сейчас, там и стой.
«Если видел всё, то чего ему от меня надо? Должен понять, что всё получилось случайно».
Шурка остался у двери. Незаметно продвигаясь, оказался у подоконника. Стал смотреть на улицу. Правая рука, вернее, указательный её палец ковырял потихоньку извёстку у оконного проёма.
Было обидно и неинтересно. Из окна сквозило, Шурка два раза шмыгнул носом.
Ты что, герой, плачешь? Так знай, коммунисты не плачут! В классе хихикнули.
Не сметь! грозно выкрикнул Норкин. Не сметь смеяться!
«Если я что-нибудь скажу сейчас такого, то все рассмеются и нас потащат в учительскую, надо молчать», подумал Шурка и повернулся к стене лицом.
Разрядило ситуацию удивительное событие. Открылась дверь за спиной Шурки, вошли Лидия Петровна и незнакомая женщина. Классная руководительница извинилась перед Норкиным и представила незнакомку:
Ребята, сегодня у нас в гостях Валентина Яковлевна Плотникова художественный руководитель районного Дома культуры. Пожалуйста, мы вас просим, она, как конферансье, развела руками.
Шурка смотрел с удивлением на гостью. Он её узнал, видел несколько раз, но так близко никогда. У доски стояла осанистая, крепкая женщина в светлом костюме, ярко-красной кофте с большим отложным воротником.
Шурке эта необычная женщина давно запомнилась, хотя она даже, наверное, и не знала о его существовании.
Ребята, кто хочет стать настоящим артистом, а? с ходу спросила она.
В классе воцарилась гробовая тишина. Всех, очевидно, сразила внешность этой женщины. Тряхнув крупной головой с короткими чёрными кудрявыми волосами, сказала совсем непривычное в устах взрослых в классе:
Слабо? Да?
А что нужно уметь? спросила находчивая Ниночка Иванова.
Желательно всё, опять энергично ответила гостья. Но для начала надо просто записаться и в пятницу после занятий придти для просмотра. Мне нужны артисты в драмколлектив, танцоры в ансамбль, хористы. Наш хор народный. Мы уже записались на пластинку в Москве, приходите слушать.
Она пристально посмотрела на притихших ребят.
Талант рождается в детстве, а может, конечно, и раньше, понятно?
Она свободно и заразительно засмеялась. Так в школе никто не смеялся.
А я, как бабка-повитуха, помогу, как могу, если будете слушаться. Не теряйте момента!
Вот у нас готовый артист есть, Валентина Яковлевна, вдруг сказал учитель Норкин, присевший на первом ряду за парту. Он показал жирным коротким пальцем на Шурку.
А ты чего в углу? удивилась Плотникова.
У стенки, поправил Шурка.
Петь любишь?
Не знаю. Не очень.
А что любишь?
Кино!
Все засмеялись.
Приходи, попробуем в постановках. На роль Ваньки Жукова тебя попробую. Как твоя фамилия?
Ковальский.
А имя?
Александр.
Александр Ковальский! воскликнула она, подняв левую руку над головой. Неплохо звучит для сцены.
Шурка пришёл в ту пятницу в клуб и с тех пор уже не представлял себя без завораживающего общения с этой удивительной женщиной, без того волнения, которое теперь всегда испытывал при виде сцены.
«Придёт времечко-то»
Смотрю на тебя, Шурка, и думаю: какое же это перемещение народов всяких должно было быть, Вторая мировая война случиться, чтобы твой отец песчинка в море оказался здесь, в Утёвке, и встретился с твоей матерью. И чтобы ты родился. Чудеса да и только. Как будто кому-то это надо?
Бабушка Груня сидит перед открытым большим сундуком. Крышка его изнутри оклеена кусками картины Репина «Бурлаки на Волге». Третий слева в толпе бурлак, высокий и в шляпе, очень похож на Большака, который приходит часто к Головачёвым в гости. Только у Большака нет трубки.
Шурка, продолжая разглядывать картину, просит:
Баб, расскажи что-нибудь ещё об отце.
О каком, Василии?
Нет, глуховато отзывается Шурка.
Бабушка вынимает наконец-то нужный ей клубок пряжи. Не поднимая головы, не торопясь, отвечает:
Мать пусть расскажет.
Шуркина мать сидит у окна, там посветлее. Сучит пряжу.
Что тебе рассказать? вздыхает она.
Потом ловко поправляет веретено, струны вытягиваются, прялка оживает.
Я расскажу, чтобы ты наперёд знал. Когда твой отец Станислав пропал, перестал писать, я взяла тебя, совсем ещё крошечного, и пошла погадать в Смоляновку к одному старичку.
Он колдун был? Шурка сомневается, что мать верит в колдовство.
Колдун не колдун, а людям много кой-чего угадывал. Забыла, звать как его, эвакуированный. Он появился, как лётная школа у нас стала в селе. Издалека откуда-то.
Лётная школа?! Шурка удивлён.
Да, в ней учили летать молодых ребят. Её тоже откуда-то эвакуировали, где бои были. Некоторые при учёбе-то и погибли, лежат у нас на кладбище.
А нам в школе не говорили Шурка озадачен.
Мало ли чего вам не говорят!
Ладно, мам, а что дальше?
А что дальше? Заходим в избёнку. Ты у меня на руках. На кровати сидит весь белый, как лунь, старик, слепой. В руках бобы. Так перебирает их без останова и говорит с ходу: «Гадать пришла?» «Да, говорю, погадать про его вот отца, пропал, писем нет» «А ведь ты, дочка, не на того собираешься гадать». «Как так, говорю, не на того?». Помолчал он, помолчал, руками поиграл в бобы и продолжил: «Придёт, вернётся к тебе твой первый муж, которого не ждёшь. Жив он, но далеко». «Василий? ахнула я. Как же так, от него ведь четыре года с фронта не было писем. Я вышла за другого поляка» «Не было, а вот придёт. И родишь от него много детей. Жить будете долго вместе и согласно. Судьбе не противься». «А как же его отец?» спрашиваю про тебя, Шурка. «И второй твой муж объявится, но только, когда тебе будет не надо, в старости. Придёт времечко-то, да».