Всего за 199 руб. Купить полную версию
Всё по вашей фигуры подбиралось, у Анны Егоровны глаз-алмаз. А если что поправит вмиг.
Поправлять ничего не пришлось, фигура у меня стандартная. Или, как пристало говорить барину, классическая. По совету Войковича, который явно ностальгировал по восьмидесятым, я выбрал джинсовый прикид. Не застиранно-дырявый, по сегодняшней провинциальной моде, а будто с иголочки, наилучшего качества, в подобных костюмах знаменитые артисты или поэты советских времен выступали перед публикой на стадионах. Евтушенко или Высоцкий. Сам-то я тех выступлений не застал, конечно, я тогда даже не родился, но видел фотографии в старых журналах, которые читал за годы службы. По восемь раз каждый. Новых-то журналов не завозили, вот и читал, что было.
Освежённый и обновлённый, я поднялся в мезонин, надеясь позвонить в Чернозёмск, но телефон показывал одно деление, да и то непостоянно, явится и растворится.
Обыкновенно мы звоним по спутниковому телефону, хотя, признаться, ваш дядюшка не жаловал ни телефоны, ни интернет, считая их игрушками Большого Брата, сказал сопровождавший меня Войкович.
Что ж, позвоним по спутниковому, сказал я.
Могу я спросить, по какому делу?
Я рассказал.
Возможно, вы предпочтёте поручить хлопоты Николаеву и сыновьям, им это привычно.
Да, это проще, согласился я. Где же спутниковый телефон?
Он оказался в жестяной коробке, коробка завернута в освинцованную резину, и аккумулятор хранился отдельно. Паранойя, так паранойя.
Я вспомнил, что номер юридической конторы у меня где-то в бумагах, но искать не пришлось, номер был в памяти телефона. Мне не пришлось даже раскрывать рот: Войкович и позвонил, и распорядился чрезвычайно дельно. И насчёт универа, и насчет ресторана, наказав непременно взять характеристику (это было моё пожелание, характеристика хорошего ресторана стоит дорогого, а что будет со мной послезавтра, я не знал), и насчёт предупредить хозяина квартиры, что через два месяца она будет свободна. Связь была громкая, и я слышал разумеется, сделаем. Что-нибудь ещё?
Войкович посмотрел на меня, увидел, что ничего более пока не требуется, и закончил разговор.
Кто обычно живёт в мезонине? спросил я.
Ваш дядя и живёт, то есть жил. Вид из окон ему нравился.
Хорошо. Положим, дяде нужно было что-то вам поручить. Или просто позвать. Он что, кричал? Или звонил по спутниковому телефону?
Не совсем. Он свистел в свисток. Свистнул один раз нужен я. Свистнул дважды Анна Егоровна. Частые свистки без счета всех наверх! и он протянул мне серебряный свисточек на цепочке. Разумеется, свисток продезинфицирован.
Я дунул и ничего не услышал.
Инфразвук.
Но как же вы слышите?
Практика. Вы тоже научитесь. Если захотите.
И далеко слышно?
На двести шагов.
А если дальше?
Что ж, тогда можно протрубить в рог. Если отсюда, с балкона мезонина, слышно на пять километров, и он показал мне на охотничий рог, висевший на стене.
Не очень удобно, заметил я.
Вашего дядю устраивало. Разумеется, мы можем использовать рации, но Фёдор Федорович считал, что минутный разговор по рации действует на мозг, как рюмка самогона. Нарушает эффективность мышления.
А если десять минут поговорить?
Эффект не нарастает, видно было, что Войкович серьёзен.
А как насчет шапочки из фольги?
Этот дом в некотором роде и есть шапочка из фольги. Под штукатуркой мелкоячеистая сеть, потому электромагнитные волны внутрь практически не проникают. Единственное исключение мезонин, если окна открыты, вот как сейчас. А закрыть ставни, та же клетка Фарадея.
И не страшно в мезонине с открытыми ставнями?
Федор Федорович любил повторять, что не всякий свист в степи пуля. Одно дело, когда высокочастотный источник приставлен прямо к голове, другое если он в Кунгуевке. Или в космосе.
Я посмотрел вверх, на небо. Над усадьбой парил коршун.
У нас есть крохотная дубрава, вы её, должно быть, видели. Там и гнездятся парочка коршунов, пояснил Войкович.
Цыплят не таскает?
Цыплята и куры под сетью. Они, коршуны, больше по грызунам. В степи их много, грызунов.
А филинов здесь случайно нет?
Из соседней рощи прилетают, невозмутимо ответил Войкович. И воду попить, и поохотится.
Я начал уставать от его присутствия. Он, похоже, это уловил и сказал:
С вашего позволения, я займусь по хозяйству. Постель вам приготовит Анна Егоровна и в спальне, и мезонине. Или есть другие пожелания?
Я заверил, что достаточно постелить в спальне. А других пожеланий пока нет.
И мы расстались.
Если и кабинет, и бильярдная напоминали музейную экспозицию из жизни помещиков-крепостников, то мезонин, скорее, представлял себе жилище прогрессивного советского писателя в представлении художника шестидесятых годов. Он, мезонин, круглый (причуда, но помещики и прогрессивные советские писатели позволяли себе причуды), делился на две полузалы. Северную половину и южную. Метров по тридцать в каждой половине. Или по тридцать пять, пи эр квадрат пополам.
Я был на южной стороне. Ход на круговую террасу опять же с крышей зелёного стекла. Полукруглые стены покрыты панелями светлого дерева. Белые жалюзи на окнах узких, по шести штук на полузалу, как часы на циферблате. Крепкие внутренние ставни. Золотистые портьеры на светло-желтых карнизах. На светлом письменном столе механическая пишущая машинка Любава белого корпуса. Полукресло перед столом, два стула рядом. Небольшой, на полторы сотни книг, стеллаж. Избранная русская классика от Карамзина до Трифонова. И, конечно, хороший диван светлой кожи, диван, преобразующий обычную реальность в социалистическую. На особой подставке скульптура. Хищная птица, похоже, орёл-ягнятник или халзан, распростёр крылья и, вытянув голову, смотрела строго на юг. Метра полтора, между прочим, полезной площади отнимает. Позолоченная бронза? А вдруг золотая?
Небольшой телескоп-рефрактор, объектив в сто пятьдесят миллиметров. Подставка с часовым механизмом. Стульчик низкий, но с удобной спинкой.
Я вышел на балкон, сошёл на крышу стеклянную, но стекло особое, закалённое, с нарочитыми бороздками, по которым, верно, стекали небесные воды в особенные баки. Закалённое, не закалённое, а я вернулся на террасу. Мало ли. Отсюда вид открывался замечательный. Изумрудным шатром виделся бассейн. Открытый крохотный прудик птичья поилка-купалка. Виноградник. Огород. Ворота вдалеке, но не в таком уж и далеке.
Захотелось по-ноздревски воскликнуть, что всё, что до леса моё, и лес мой, и за лесом тоже моё. Эк меня раззадорило! Горожанину, поди, кажется, что шестнадцать гектаров королевство, а селянин знает, что это лишь на зубок. У Чехова, писателя великого, но ни разу не богача, имение Мелихово было вдесятеро больше. И то не процветал, едва при своих оставался. Сам-то он, положим, в агрономии был профаном, душой не к земле, к высокому стремился, но батюшка его, занимавшийся поместьем, был хозяином жестким. Ан бесприбыльное получилось дело, приходилось торговлишку пристёгивать, чтобы в ноль выйти, без убытка пожить.
А ныне Техника дорогая, горючка дорогая, семена дорогие, удобрения дорогие, кредиты дорогие. А посредники А власти Власть белая, власть серая, власть чёрная, и каждая требует дай, дай! А не то худо будет!
Тут я устыдился. Ещё вчера утром не имел ни клочка земли, а сегодня готов стенать, мол, маловато. Да на что мне вдесятеро больше? Что я и с этой землёй делать буду?
Любоваться? Любоваться, это, конечно, хорошо, а налоги? А плата слугам (понятие слуги уже не смущало мой ум)? Надолго ли хватит моих миллионов? И дядя, дядя чем он жил, зарабатывал пропитание и всё остальное?
Проще всего спросить Войковича, но я решил погодить. Попытаться самому раскрыть тайну если, конечно, есть какая-то тайна.