Спустя десять минут после начала проповеди Чарли заплакал. Я положила ему палец в ротик, и малыш тщетно попытался его сосать. Тогда я дала малышу узелок, свернутый из носового платка, но и это не помогло. Чарли выгибался, собираясь разреветься не на шутку.
Когда я поднялась, чтобы выйти с малышом на улицу, неожиданно обернулась миссис Ингланд.
Я возьму его, шепнула она.
Я опешила от неожиданности и молча протянула ей малыша. Миссис Ингланд пробралась мимо сына и мужа и пошла по проходу, оставляя за собой слабый аромат талька. Я обернулась и стала смотреть ей вслед, но, заметив, что на меня уставились несколько пар глаз, вынуждена была сесть ровно.
Обе девочки витали в облаках, Декка зевала. Через несколько минут дверь скрипнула и рядом со мной послышались мягкие шаги. Миссис Ингланд отдала мне Чарли, который молча сопел с красными щеками, и вернулась на место. Неизменный шелковый ридикюль хозяйка поставила рядом с собой на скамью и руками в безупречно чистых перчатках взяла псалтырь.
Прихожане начали подниматься со скамей и выстроились в очередь к алтарю. Я спросила у Декки, что выдает священник, и она ответила, что это причащение: взрослые получают хлеб и вино, а дети благословение. Трое старших детей без возражений встали за родителями в медленно движущуюся очередь. Мистер Ингланд кивал многочисленным знакомым, взгляд которых я потом неизменно ловила на себе. В своей форменной одежде я чувствовала себя эдаким экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение. Впрочем, две маленькие девочки робко мне улыбались. На мое счастье, когда Ингланды почти достигли алтаря, Чарли заныл, и я под прицелом десятков глаз вынесла его на улицу.
С Чарли на руках я пришла в небольшой парк через дорогу и поставила малыша на извилистую дорожку с симпатичными бордюрами, в конце которой виднелся военный мемориал. Стояло воскресное утро, и в парке не было ни души. Лишь одинокий мужчина сидел с газетой на зеленой скамейке. Чарли радостно потопал к клумбе с фиалками и бархатцами. Заметив, что малыш вот-вот залезет туда ногами, я взяла его за ручку, и мы медленно пошли в сторону канала.
Мужчина на скамейке пожелал мне доброго утра, и я ответила ему тем же.
Упрямый молодой человек, я погляжу? решил он продолжить разговор.
О да, кивнула я.
Готов биться об заклад, твоей няне и присесть некогда, произнес незнакомец, глядя на Чарли, который упал, успев выставить вперед кулачки, и разревелся.
Я быстро подняла малыша и вытерла испачканные ручки связанным в узелок носовым платком. Мужчина подался вперед, оперев локти на колени. Кожа у него была темная и загрубевшая от солнца. Руки выдавали в нем рабочего с навечно въевшимися грязью и маслом. Под ногтями чернела грязь.
Похоже, вы няня Ингландов.
Да.
А остальных потеряли?
Нет, сэр, ответила я, не сразу сообразив, что он шутит.
Только не зовите меня «сэром». Это ни к чему, усмехнулся он.
Я подхватила Чарли на руки и холодно распрощалась с разговорчивым мужчиной. Месса закончилась, и прихожане выходили из церкви на улицу. Карету Ингландов подвез к забору Бродли, их кучер крепкий старый йоркширец. Он сидел на козлах и, что-то пережевывая, рассеянно глядел на дорогу. Я обернулась в поисках остальных. Мистер Ингланд беседовал с модно одетым мужчиной, рядом с которым стояла дама в широкой шляпе и в платье с многочисленными оборками. Обе старшие девочки жались друг к другу, окруженные другими детьми, а Саул разговаривал с мальчиком примерно его же возраста, одетым в костюм и зеленую кепку. Миссис Ингланд стояла справа и смотрела прямо на меня. Она молча следила за тем, как я перехожу дорогу.
Простите, что заставила себя ждать, мэм, извинилась я.
Хозяйка молча уселась в карету, я с детьми последовала за ней, и вскоре в дверях кареты показался мистер Ингланд.
Мне надо в Лейс-холл, объявил он.
Миссис Ингланд кивнула и вновь уставилась в окно. Выражение ее лица скрывала шляпа.
Веселей, ангелочки! крикнул мистер Ингланд и смачно захлопнул за собой дверцу кареты.
Ночью, когда дети уснули, я заперла дверь в детскую, разулась и села в кровати, собираясь написать Элси. Разболелась спина я таскала Чарли, и мышцы с непривычки перенапряглись и окаменели. Пришлось размять плечи кулаками и прислониться к стене, чтобы расправить позвоночник. Письмо сестре я откладывала на потом, словно десерт, и наконец разложила на столе промокательную и писчую бумагу, которые приобрела в специальном магазине на Аксбридж-роуд. Пусть на листах красовался узор из плюща и омелы они были куплены на рождественской распродаже, я с удовольствием пользовалась плотной бумагой кремового цвета круглый год.
«Дорогая Элси!» Я тихонько подула на чернила, чтобы они поскорее высохли, и потянулась к Херби, любимому мишке сестры, которого она подарила мне на прощание. Неуклюжий шерстяной мишка каким-то чудом хранил запах сестры. Я задумалась, есть ли слово, описывающее тоску по дому, не по месту, а по людям. Я не тосковала по нашей квартирке или по спальне только по теплому, неповторимому чувству, которое возникает, когда ты в кругу родных. Здесь никто не звал меня Руби. Здесь обо мне ничего не знали.
Стены детской украшали картины в рамах, а напротив моей кровати висела репродукция, на которой была изображена рыжеволосая девочка с котенком и клубком шерсти. У меня, как и у любой молодой женщины, имелся дневник, куда я приклеивала вырезанные отовсюду картинки толстоногих малышей со своими питомцами. Я мечтала о кошке или собаке, но поскольку мы жили над магазином, питомца завести не могли. Зато во дворе у нас были куры, и к завтраку мы собирали свежие яйца, а еще Чернослив, наш пони, жил рядом в сарае с обшарпанной железной крышей.
Мне было лет десять, когда Робби отодвинул штору на окне и, обнаружив, что сарай пуст, завопил.
Чернослив пропал! донесся его крик из спальни.
Я постаралась выглянуть в окно, стоя у плиты, где топила жир. Дверь на лестницу была открыта, чтобы выпустить чад.
Чернослив сбежал! верещал Робби, скатываясь с лестницы.
Мама резала мясо на кухонном буфете и даже не подняла головы. Я побежала в спальню и торопливо выглянула из окна во двор. Обвела глазами обшарпанный туалет, угольный склад, сложенные тележки, будто пони мог прятаться за ними. В загоне равнодушно кудахтали куры. Ворота в переулок были закрыты.
Наш пони пропал, сообщила я матери.
Отец его продал, невозмутимо ответила она, продолжая нарезать мясо.
Что он сделал?!
Сковорода горит.
Я повернулась к плите, стараясь свыкнуться с новостью.
Вслед за Робби по лестнице скатился Тед и натянул ботинки.
Кому папа его продал?
Понятия не имею.
Но Чернослив наш, с усилием проговорила я, борясь с комом в горле.
А теперь успокойся и накрывай на стол, осадила меня мать. Отец вернется с минуты на минуту.
Больше мы о Черносливе не говорили.
«Надеюсь, ты в добром здравии». С тех пор как я видела сестру, миновало больше года. Однажды весной в субботу я села на поезд и прокатилась до Бирмингема, чтобы увидеть Элси и Робби. Мы встретились в час дня возле статуи адмирала Нельсона. Я обещала отвести их в одну симпатичную чайную за площадью Бычьего кольца[31]. Там подавали блюдца с золотым ободком, а на столах красовались кружевные скатерти. Брата я заметила сразу, а долговязую девицу в клетчатой блузке и длинной юбке взрослого фасона поначалу не признала. Элси заплела в косы клетчатые ленты, чтобы они перекликались с блузкой.
Я улыбнулась и легонько потянула за одну из кос. Элси сразу просияла в ответ. То был наш старинный ритуал: я говорила, будто у Элси счастливые волосы, и, загадывая желание, тянула ее за косу. Робби тоже изменился: передо мной стоял молодой человек с пробивающимися усиками, одетый в старые отцовские вещи.