Всего за 349.99 руб. Купить полную версию
У меня тоже горит.
Но сейчас он стоит на пирсе, подставив голые плечи яркому свету, совсем об этом не думая.
О таких вещах из нас двоих всегда думаю только я.
Сладкий персик тает в руках, стекая по локтю, обнажая багровую косточку. Алый осколок в сочной розовеющей мякоти.
Камушек с твоим именем.
Буквы плавятся на бумаге, и приходится по несколько раз перечитывать целые страницы. Для концентрации голова должна быть в холоде, температура чуть ниже среднего. В такую жару невозможно ни о чем думать всерьез, и даже твой образ, призраком плавающий в моей голове, то приближается, то отдаляется, и я не пытаюсь за него ухватиться.
Нахер это всё.
Закрываю глаза, прикрыв лицо соломенной шляпой.
Время тянется бесконечно, дни похожи один на другой, и ничего не меняется. Сейчас это хорошо можно попробовать раствориться не внутри, а снаружи. Головой над.
Всё это время я скрупулезно пыталась собрать всё то о тебе, что рассыпалось по моему телу, голове и рукам, и оставить где-то за пределами себя. Время собирать камни. Но этого слишком много, в том числе потому, что тебя было недостаточно, и мне пришлось самостоятельно заполнить пробелы, додумав всё то, чего мне не дали. Превратить линию в круг, но кажется, где-то я все-таки промахнулась. Пунктир.
Что-то холодное капает на живот. Море с его волос.
Конечно, как же без этого.
Ну вот, опять рассыпалось.
Темнеет рано, солнце описывает дугу над морем и уходит за горы. Из чистого голубого небо розовеет ровно по кромке горизонта, а затем резко погружается в темноту.
Южные сны.
Вот и вся цикличность месяц скользит по дуге, медленно поднимаясь из воды медным острым клинком. И чем выше, тем ярче сверкает его полукруг, и тем холоднее блестит край. Мне кажется, он мне подмигивает.
Последний раз я видела тебя в Петербурге. Мы молча едем по набережной Обводного канала, и мимо изредка, дребезжа, проезжают одинокие машины с тусклыми фарами. Вот и всё, о чем можно было мечтать.
Тебе не нравится, что я еду по центру полосы, а мне не хочется жаться к краю дороги, когда вся набережная только моя.
Тебе уступить правый ряд?
Мне не нужен правый ряд. Я хочу, чтобы ты просто уступил.
Это было лето, но казалось, что оно наступит еще нескоро. «Какое лето, о чем ты? Это вечность». Целая вечность.
Это было это же лето.
Мы не разговариваем, просто крутим педали в темноте полупустой дороги. Я всё время смотрю на асфальт и на твою тень. То есть на тебя и твой велосипед.
Твой велосипед.
Мне кажется, я влюблена в твой велосипед.
Он мерещится мне повсюду: боковое зрение цепляется за любой быстродвижущийся объект на дороге, взгляд ищет гладкую блестящую раму, даже когда тебя не может быть рядом. Треск крутящейся цепи, реакция, поворот головы. Не ты.
Над крышей большого здания то ли фабрики, то ли электростанции на той стороне реки показалась она. Огромная, круглая, полная. В ней было что-то зловещее и многозначительное, особенно потому, что мы видели ее вместе. Мне показалось, что сейчас это важно. Доказательство.
Мне хотелось приблизиться к ней, и еще чтобы ты смотрел на нее тоже. Кажется, ты смотрел, и мне казалось, что в этот момент у нас появилось что-то общее. Мне хотелось, чтобы и ты хотел, чтобы я на нее смотрела.
Но ты даже не смотришь на меня.
Я устала.
В три утра мы сидим в обшарпанной забегаловке на углу проспекта и едим горячие лепешки. Ты отходишь от кассы и обнимаешь меня за плечи. Это странно. Ты никогда так не делаешь. Это еще более странно, потому что вчера, сидя в саду, мы вроде бы всё решили, но вот мы опять здесь, вдвоем, и ты почему-то опять держишь меня за руку.
Наши велосипеды стоят у стены, педалями в педали, рулем к рулю. Пьяный мужик за соседним столиком пристает к старшеклассницам с густо накрашенными глазами. Что-то о любви. После пары предупреждений два здоровых араба берут его под руки и вышвыривают на улицу.
В нашем кафе так себя не ведут.
О да, блядь, не ведут.
В дальнем углу двухметровый амбал в кожаном плаще одной рукой ест лепешку, перебирая пальцами свободной руки что-то наподобие четок. Перед ним на столе в темной обложке лежит толстая потрепанная книга с изображением рун. В этом параде сумасшедших нам, кажется, самое место. Ад пуст.
Я устала.
У входа в гостиницу ты вопросительно приподнимаешь бровь. Во всем пространстве вариантов для нас есть только один. Хотя я знаю, что можно выбрать другое. Что иногда нужно просто собраться, досчитать до трех и взять себя в руки, но я просто не могу. Я хочу взять в руки тебя.
Я устала.
И всё это настолько вымученно, что я уже не замечаю ноющей ссадины.
В комнате очень темно, только холодный свет фонарей отбрасывает тень на твое лицо. Ты кладешь руку мне под шею, второй сжимая мою ладонь, и так, замыкая круг, сцепившись намертво пальцами, мы спим всю ночь, ни разу не пошевелившись. Мы всегда спим так. Но в этот раз в этом было чуть больше любви. Хотя бы немного любви. Мне так казалось.
Мне так казалось, потому что люди не спят просто так в одной кровати. Особенно если сложно найти какую-то точку соприкосновения, кроме секса, и я не про сферу интересов. Секс тоже сфера интересов. Но просто спать вместе, вплетаясь снами друг в друга, это другое. Мне хочется остановить прямо вот тут, нажать паузу прямо сейчас, пусть просто будет сон, и моя рука в твоей руке.
Нахер это всё.
Есть один снимок американского фотографа Джо Нелли две пушистые пчелы лежат валетом внутри раскрывшегося красного цветка. Они спят, и их мохнатые брюшки осыпаны желтой пыльцой. Даже через экран от них сладко пахнет медом. Я люблю этот снимок. В ту ночь мы были этими пчелами.
Утром я уехала. Вот и всё.
Мы стояли у поезда, и время, кажется, тянулось вечно. Я хотела, чтобы оно шло быстрее, я хотела, чтобы оно закончилось.
Меня тошнит. Ладонь на твоем затылке, горсть поцелуев, рассыпанных на твоем лице. Твой велосипед стоит у вокзала, мой ждет меня в тамбуре поезда.
Твой велосипед.
Время движется очень медленно. Я физически чувствую, что уже сейчас ты очень далеко от меня, и мне неловко, будто я пытаюсь удержать тебя, замыкая пальцы на твоей теплой шее.
Мне всегда хватало ума найти в себе немного самоуважения, гордости в конце концов, нащупать внутри достоинство размером с шарик для пинг-понга, чтобы вовремя уйти. Подстраивать реальность под ожидания, как бы этого ни хотелось, тупо. И немного унизительно. Нужно просто уйти. Но у меня ничего не получается. Время замерло. Было неловко. Мне просто хотелось, чтобы это всё закончилось.
Я устала. Я села в вагон и уехала.
Вот и всё.
Мы живем в небольшом одноэтажном домике на холме с видом на море. Старомодный интерьер с тяжелой дубовой мебелью и ванной из розового мрамора, но ему нравится. Ему вообще всегда всё нравится.
Просыпаемся от того, что воздух к десяти утра становится таким горячим, что простыня прилипает к животу и на ней остаются влажные невидимые следы пота. Тонкие белые занавески колышутся на утреннем ветру, и лучи света разбегаются по комнате. Южные сны.
Нас обоих бесит, что приходится спать, накрывшись простыней вместо одеяла, но в такое пекло какое тут одеяло.
Мы никогда не спим в обнимку, всегда на разных краях кровати, не касаясь друг друга. Не потому, что жарко. Просто. Мы не спим сны вместе. Это очень разные вещи.
Иногда, под утро, он поворачивается на бок, утыкается лицом мне в шею, едва касаясь губами моего плеча. Но это не считается.
Я никогда не понимала, почему вся человеческая близость должна умещаться в одну из двух форм дружбу и некие романтические отношения, так называемую любовь, от которой бывают дети. Или от которой они не случаются, но это нюансы.
Всё же гораздо сложнее, и это не только вопрос чувств и договоренностей, но и языка любви. Любовь, может, и не меняет содержания, но форма разве не может она быть разной? Я не знаю. Чем длиннее жизнь, тем меньше я знаю о любви. И если в шестнадцать мне казалось, что я знаю о любви всё, а взрослые, они ничего не понимают, то сейчас я точно знаю, что это действительно так. Я взрослая. Но это не так плохо.