Конофальский Борис - Рыцарь-разбойник стр 11.

 Буду завидовать и печалиться,  пообещал Волков.

Элеонора Августа вдруг взглянула на него серьезно и произнесла негромко:

 Очень надеюсь, что так и будет.

Лакеи к тому времени уже убрали часть столов, а другую часть, с винами, закускам и свечами, поставили к стенам, освободив место для танцев. Пары становились в центре зала, и Брунхильда была среди танцующих. Наконец, бал начался. Кавалер нашел себе у стены стул, долго стоять Волкову не хотелось. Уселся, думая поглядеть на танцующих, но разглядеть танцы ему не довелось. К нему с радостной улыбочкой подошел не кто иной, как брат Семион.

 Ну, наконец-то вы один, уже и не знал, как к вам подступиться!  заговорил он, пытаясь перекрикивать музыку.

 Пойдем отсюда,  сухо сказал Волков, и они вышли из зала. Нашли себе тихое место на балконе внутреннего двора. Волков облокотился о перила.  Как ты тут оказался?

 Поехал в Мален к епископу, как вы и велели. А он, оказывается, поехал сюда. Пришлось последовать за ним.

Монах говорил абсолютно спокойно. Он был в великолепной сутане из темно-синего бархата. Такие под стать епископам. Он носил серебряное распятие на серебряной цепи, мягкие туфли вместо сандалий, и еще он благоухал. В общем, брат Семион ничем не выделялся на фоне господ на балу и выглядел здесь как свой.

Волков оглядел его и спросил:

 Ну, я видел, что ты был с епископом в ложе, ты поговорил с ним?

 Да,  отвечал монах,  и епископ продемонстрировал нам свою благосклонность.

 Он утвердил тебя на приход?

 Да, утвердил. Он очень ценит вас, господин, очень ценит, любую вашу просьбу готов поддержать.

 Да?

 Да, господин, да. И у меня для вас еще две хорошие вести.

 Что же это за вести?

 Кроме того, что он утвердил меня на приход Эшбахта, так он еще и дал денег на постройку прихода.

 Денег?  удивился кавалер.

 Кроме тех, что он уже вручил вам, епископ дает еще денег на постройку костела.

Теперь Волкова интересовало только одно:

 Сколько?

 Две тысячи двести талеров,  сообщил брат Семион с улыбкой.  Только

 Что еще?  Кавалер даже не успел обрадоваться.

 Я на эти деньги и вправду буду строить костел,  продолжал монах.  Те четыреста монет, что епископ вам дал, пусть останутся вам, а на полученные мной деньги мы построим небольшой, но красивый храм. Уж не взыщите, господин.

 Я бы тебе поверил, мерзавец, если бы ты не стащил у меня ларец с золотом, что мы вывезли из Ференбурга.

 Господин!  воскликнул монах.  Но ведь я вернул вам вашу долю, а остальным распорядился так хорошо, как только было возможно.

 Угу, так хорошо, что ты до сих пор ходишь в бархате и носишь серебро.

Монах воздел руки к небу, словно призывая Господа в свидетели несправедливости слов Волкова.

 Ладно, посмотрим, что ты там настроишь, не думай, что тебе удастся много украсть.

 Я и не думал даже о таком, я хочу построить себе хороший костел. Себе, вам и пастве.

 Да-да, чтобы было куда баб водить,  с сарказмом прокомментировал Волков. Монах промолчал.  А как тебе удалось выклянчить у епископа столько денег?

 Он спросил, собираете ли вы войско для богоугодного дела.

 Спросил, значит?  вслух задумался кавалер. Ему не очень нравилось, что епископ так интересуется его делами.

 Я сказал, что вы привели хороший отряд из Ланна и что с теми людьми, что уже живут у вас в поместье, будет четыреста. А если они все переженятся и начнут рожать детей, то вскоре их окажется больше тысячи. И тот маленький храм, что вы построите на четыреста талеров, всех нипочем не вместит.

 И он решил выдать тебе еще денег?

 Да, господин,  улыбался брат Семион.  Восемь сотен серебром и вексель на тысячу четыреста монет. Он говорит, что его вексель примет любой банкир или меняла в Малене.

Кавалер молчал. Думал.

 Епископ верит, что вы сможете сделать то дело, на которое вас благословил архиепископ,  заговорщицки тихо добавил брат Семион.

Волков покосился на него с заметной неприязнью и спросил с тем же чувством:

 И тебе известно, что это за дело?

 Известно, господин, известно,  кивнул монах и тихо продолжил:  Знаю, что велено вам не допустить дружбы герцога и кантонов еретических. И не допустить сближения герцога и короля. И за то вам не только Святая Матерь Церковь благодарна будет, но и сам император. И мне наказано стать вам опорой и поддержкой.

Уже стемнело, ламп на балконе было мало, а свет из зала почти не попадал сюда, только музыка долетала из открытых дверей.

 А еще тебе наказано следить за мной,  сказал Волков, пытаясь разглядеть лицо монаха в сумерках.

Но монах не собирался лукавить.

 Конечно, приказано,  сразу согласился он,  и аббат Илларион просил писать о вас ему в Ланн, и епископ Малена. Вы всех интересуете, чего ж тут удивляться? Но я вам что скажу, писать я им буду то, что мы с вами сами решим.

Волков не очень ему верил, уж больно хитер был этот человек. Мало того, что брат Семион большой плут, так еще теперь и следить приставлен, следить да подталкивать. А ведь кавалер всё еще не решил, что ему делать. Может, он и не захочет затевать распри с соседями. Может, надумает жить тихо и незаметно. А теперь что? Как ему не начать распри, если к нему отныне этот плут приставлен.

А плут словно мысли его опять услышал и проговорил:

 Я скажу вам, господин, что для меня вы лучше всех святых отцов, в Ференбурге вы мне другом были, а для них я всегда слуга.

Волков поморщился от этих слов хитрого попа. Все равно не верил он пройдохе. Но этого хитрого монаха выгоднее держать при себе и делать вид, будто доверяешь ему.

 Ладно,  согласился кавалер.  При мне будь. Но имей в виду, в земле моей, кажется, рыщет оборотень,  он сделал многозначительную паузу,  ты уж служи мне честно, а то не дай бог найдут тебя в овраге с растерзанным чревом или и вовсе не найдут.

 Вы во мне не разочаруетесь, господин,  заверил его брат Семион.

Ох и ушлый этот монах! За ним глаз да глаз нужен.

Бал тем временем гремел, Волков вернулся в зал, а там духота страшная, уже и окна открыты, но сотни свечей горят, десятки людей танцуют. Кавалер встал у стены, и, как ураган, на него налетела Брунхильда. Глаза горят, щеки пылают, вином пахнет. Подбежала, обняла:

 Ах, где же вы были, я уже четыре танца станцевала, а вас все не видела.  Она обмахивала себя рукой.  Господи, как мне жарко, человек, человек, вина со льдом мне!

 Может, хватит тебе?  спросил Волков, ловя на себе взгляды людей.  Может, поедем к себе?

 Хватит?!  воскликнула красавица.  Бал только начался. А у меня пять танцев наперед расписаны.  Она зашептала ему на ухо:  А сейчас Следующий танец я с графом танцую.

Волков на мгновение задумался. Он смотрел в темно-синие, а в темноте так почти сиреневые глаза этой красивой молодой женщины и принимал решение. Решение это было для него непростым. Кажется, он начинал понимать, что прощается с ней.

Волков полез в свой кошель и достал оттуда склянку. Тот самый красивый флакон, что забрал у Агнес. Не без усилия откупорил флакон и всего полкапли капнул себе на палец.

 Что это?  спросила Брунхильда, отпивая холодного вина.

 Благовония,  ответил он и одним движением растер эту каплю по ее горлу.  Иди, танцуй, только не умори этого старого хрыча.

Бал закончился едва ли не к полуночи. Элеонора Августа давно попрощалась с Волковым и ушла спать, а Брунхильда все танцевала и танцевала, меняя кавалеров. И между танцами граф не отходил от нее, как, впрочем, и другие мужчины. На зависть всем госпожам сегодня королевой бала была крестьянка, дочь содержателя харчевни и блудная девка. А Волков сидел на стуле возле стены, смотрел на танцы, пил вино, но почти не пьянел.

А когда все закончилось, он забрал уставшую подругу и поехал к своему шатру. Они ехали под небом, усыпанным тысячами звезд. И она была счастлива, валялась на перинах в своей телеге и все болтала, даже не ругала Сыча, когда колесо попадало в яму. А кавалер ехал на своем коне рядом, все молчал и слушал ее. Молчал и слушал.