Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Мой отец! Мой бедный несчастный отец! Да, он умер, они убили его, он мертв, он давно уже мертв от горя Моя мама, прекрасная моя мама, тоже мерт-ва мертва от горя горя и раскаянья Я не знаю, в чем, в каком грехе, но знаю, что он простил ее Мой отец, он не был жестоким, он мог быть только милосердным и мог только сострадать Сердце его было таким мягким! Он не мог раздавить даже малую букашку, а его заставляли убивать людей Но отец и дед его всегда жили здесь И из поколения в поколение все они были палачами, и это родовое проклятье довлело над ним. И некуда было бежать ему, а эти жестокие люди снова и снова заставляли его вершить страшную службу. Сколько раз я слышала, как он клялся убить себя, и, верно, одна лишь мысль о моей судьбе удерживала его от этого шага. Он не мог оставить меня умирать с голода, а ему пришлось видеть, как меня оскорбляют, и наконец о, Святая Дева! как меня опозорили за преступление, которого я не совершала
Когда Бенедикта вспомнила о той ужасной несправедливости, щеки ее, до той поры бледные, запылали, и память о пережитом позоре и несчастном отце вновь отозвалась болью в ее глазах, и вновь она была готова разрыдаться, но я поспешил остановить ее, утешая, хотя мое собственное сердце разрывалось на части от сострадания.
Увы, мой бедный отец! продолжала она. Он всегда и во всем был несчастлив! Даже радости крещения собственного ребенка он был лишен. Я дочь палача! произнесла она с горечью. А потому моим родителям запрещено было крестить меня; они так и не смогли найти ни одного священника, который даровал бы мне имя. Потому они сами дали мне его Бенедикта и сами окрестили меня.
Я была еще совсем ребенком, когда умерла моя мама. И похоронили ее в неосвященной земле. И потому нет ей пути на Небеса, а суждено вечно гореть в адском пламени. Когда она умирала, мой отец пошел к Его Преосвященству, епископу вашему, и умолял его прислать священника, чтобы тот дал ей причастие. Но мольбу его не услышали. Священник не пришел, и мой несчастный отец сам закрыл ее глаза, а его собственные ослепли от муки и горя, и он клял свою злую судьбу.
И никто не помог ему выкопать могилу. Он сделал это сам. И негде было похоронить ее только там, где он хоронил повешенных и казненных около виселицы. Своими собственными руками он положил ее в эту нечистую землю, и никто не отслужил заупокойной мессы по ее истерзанной душе.
Я хорошо помню, как отец брал меня за руку и вел к ясному лику Святой Девы, как приказывал мне преклонять колени и складывать вместе мои маленькие ладошки, как учил молиться за душу бедной мамы С того самого дня каждое утро и каждый вечер я молилась за нее, а теперь молюсь за обоих и за отца, который тоже умер без причастия, потому и его душа не с Богом, а корчится в муках на адском пламени.
Когда он умирал, я побежала к отцу-настоятелю и молила его так же, как некогда отец молил за мою несчастную маму. Я ползала перед ним на коленях. Я умоляла, я рыдала, я целовала его ноги, но он велел мне убираться.
Бенедикта говорила и говорила. И чем больше было сказано, тем решительнее становилось выражение ее лица. Она поднялась на ноги и теперь стояла очень прямо, гордо вскинув голову и подняв глаза к небу, словно обращалась теперь напрямую к Богу и ангелам Его, перечисляя нанесенные ей жестокие обиды. Она простерла руки, и было в этом жесте столько вдохновенной силы и истинного благородства, что я невольно преисполнился глубокого благоговения ее простые и искренние слова слетали с прекрасных уст в таком красноречии, равного которому я никогда и нигде не слышал. Едва ли я бы отважился назвать ее речь вдохновением оно всегда даровано свыше, а каждое ее слово Господи, прости меня! звучало жестоким обвинением Ему и Его Святой Церкви. Едва ли с уст простого смертного, не отмеченного Божьей дланью, могли сорваться такие слова! Глядя на это страстное, вдохновенное существо, я вдруг так остро и безоговорочно ощутил собственную никчемность, что готов был пасть на колени перед ней, как перед святой, когда она вдруг продолжила прерванный монолог, и острая жалость пронзила все мое существо.
Жестокие люди убили его, произнесла она, и каждое слово рвалось рыданием из ее сердца. Они лапали меня своими руками, ту, которую он так любил. Без всякой моей вины они обвинили меня в преступлении, которого я не совершала. Они натянули на меня рубище позора, а на голову соломенный колпак, поставив на мне черное клеймо бесчестья. Они глумились надо мной, а его обрекли вести меня на веревке к лобному месту и там привязать к столбу, и бросали в меня грязью и камнями И тогда его большое, доброе сердце не выдержало Он умер И теперь я одна
XXIV
Бенедикта умолкла. Я не проронил ни слова в ответ. Что я мог сказать в этот скорбный час? Даже у Церкви едва ли найдется бальзам, способный залечить ее страшные раны. Чем больше я думал о нелепой жестокости того, что случилось с этой простой и безобидной семьей, тем сильнее в сердце моем нарастал безотчетный протест против мира, жизни, против Церкви, против Бога! Они несправедливы, чудовищно несправедливы! Жестоко, дьявольски несправедливы!
Все, что нас окружает, закостеневшая, бездушная дикость, преисполненная угроз и мерзких неожиданностей, холодная от нетающих снегов становится видимым воплощением жалкого бытия, которому бедное дитя было обречено с самого рождения.
Минуло какое-то время, пока Бенедикта пришла в себя и немного успокоилась. Тогда я спросил ее, есть ли кто-нибудь, кто в состоянии защитить ее и помочь ей? И кто он?
У меня нет никого, ответила она. Затем, видимо, разглядев тревогу в моих глазах, добавила: Я всегда жила очень уединенно, в Богом проклятых местах и давно привыкла к этому Сейчас, когда отец умер, едва ли кто-нибудь заговорит со мной, да и я едва ли отважусь с кем-нибудь разговаривать, вы единственное исключение.
Она замолчала, но потом, поколебавшись, заговорила вновь:
Правда, есть один человек, но он
Не закончив фразу, она снова умолкла. Я не стал настаивать и выяснять, кто это, чтобы не смутить ее. Бенедикта сменила тему.
Я еще вчера узнала, что вы здесь. Мальчик приходил и просил молока для вас. Если бы вы были простым человеком, он не пошел бы ко мне. А вы человек Божий, потому вам не может повредить то, к чему я прикасалась: всем ведомо на мне тень дьявола. Но вы, верно, не забыли вчера осенить крестом свою трапезу?
Если бы я знал, Бенедикта, что все это он принес от тебя, отвечал я, в том не было бы никакой нужды.
Она подняла на меня свои глаза они сияли.
О, господин, произнесла она. О, милый брат мой!
И взгляд ее, и слова пронзили мое сердце и наполнили все существо благоговейным восторгом, хотя, по правде, все, что делало или говорило это святое существо, всегда восторгало меня.
Я спросил ее, что привело ее сюда и кто тот человек, кого она звала?
Это не человек, ответила она, смеясь, это моя коза. Она убежала, и я думала, что она где-то здесь, в скалах, и теперь я ищу ее.
Она кивнула, словно говоря мне «до свиданья», и сделала движение, чтобы уйти, но я остановил ее.
Постой! сказал я. Я помогу тебе найти ее.
Вскоре мы разыскали животное оно оказалось на одном из горных уступов неподалеку от нас. Бенедикта так обрадовалась, вновь обретя свою незадачливую спутницу, что даже опустилась на колени и, обняв ее за шею, прижав к себе, стала осыпать ее ласковыми именами и прозвищами. Зрелище это умиляло меня, и я ничего не мог с собой поделать.
Заметив мой взгляд, Бенедикта заговорила:
Ее мать упала со скалы и разбилась. Я взяла малышку себе и выкормила молоком, и потому она очень меня любит. Только тот, кто одинок, может по-настоящему оценить любовь животного.