Всего за 450 руб. Купить полную версию
Предметное поле политической науки можно трактовать в строго сциентистском смысле слова, иными словами, в узком смысле как знание исключительно эмпирическое. В таком случае, политическая философия будет выступать не наукой политической, но наукой философской, при этом, являться фундаментом, глубинным уровнем научного знания. «Давая философскую поддержку политической науке и тесно взаимодействуя с нею, политическая философия остается все же в первую очередь органической частью философского знания, в то время как политическая наука политического» [17, с. 15].
Б. Г. Капустин отмечает: «рефлективность политической философии отличает ее и от политической науки. Последняя позитивна (в гегелевском смысле) по определению. Ее компетенция описание того, как функционируют механизмы и процедуры принятия решений и разрешения конфликтов, определенных в общих чертах заложенными основаниями. Такое позитивное описание политических технологий, разумеется, имеет право на существование. Более того, оно необходимо политической философии как тот материал, в отношении которого она осуществляет свою критическую рефлексию. Без сопротивления этого материала политическая философия может быть лишь никчемным романтическим фантазерством. Но и политическая наука без сопряжения с политической философией утрачивает характер знания о человеческих делах, поскольку последние определяются вопросом зачем?, т. е. вопросом о смыслах, не в меньшей мере, чем вопросом как?, т. е. вопросом о технологиях. Объемное, осмысленное и практически значимое знание о мире политического возникает, таким образом, только в дуге напряжения между политической наукой и политической философией» [2, с. 12]. Приведем также мнение Т. А. Алексеевой: «политология, собственно, и зародилась в качестве стремления понять и описать то, как дела обстоят в действительности (курсив авт.) Тем не менее, необходим был стержень, вокруг которого мог бы быть организован эмпирический материал, сгруппированы факты, определен язык описания. В качестве такого стержня и выступает политический идеал. Благодаря этому возник единый эпистемологический комплекс, включающий в себя политическую науку или политологию (описание конкретных политических практик и институтов), политическую философию (рассуждения о природе политического, о целях и основаниях бытия человеческих сообществ, об идеалах политической организации), политическую этику, политическую психологию» [3, с. 24].
И. И. Кравченко поясняет, что «если мы обращаемся к какому-либо политическому объекту, то существующие три уровня политического знания открывают специфический аспект исследования. Такое разделение труда определяется интересами, целями и возможностями исследователя. Так, например, проблема свободы предстает для политолога-теоретика комплексом конкретных свобод слова, совести, собраний и др. Эмпирик-политолог будет исследовать, как эти свободы реализуются в тех или иных конкретных условиях. Философ же отнесется к свободе как к условию самого человеческого политического существования в самом общем и идеальном смысле» [1].
Фундаментальный характер политической философии подтверждает и Т. А. Алексеева: «философско-теоретическая интерпретация политики есть, по-видимому, высшая форма политического знания, открывающая такие стороны познания, которые зачастую не лежат на поверхности и поэтому оказываются вне сферы внимания или интересов политиков-практиков, да и ученых других политологических специальностей. Иными словами, политическая философия абстрагируется от эмпирического знания, но вечно возвращается к нему, питается им и одновременно воздействует на него. Однако подчеркнем еще раз: разделение на две области знания отнюдь не означает непреодолимой пропасти между ними» [3, с. 27].
Таким образом, второй подход, не противопоставляя политическую науку и политическую философию, ориентирует на разграничение сферы компетенций согласно трем уровням познания, бытующим в любой науке: эмпирический, теоретический и философский (микроуровень, мезоуровень и метауровень). В науку может войти теория, описывающая эмпирическую действительность, но в знание в полном смысле она превращается лишь тогда, когда все ее понятия получают онтологическую и гносеологическую интерпретацию. Это и есть философские основания той или иной науки, для науки политической такую роль исполняет философия политическая.
Позитивистский подход. При таком подходе политическая наука и политическая философия выступают антагонистами. За политической наукой, так же как и в рамках второго подхода, признается самостоятельный статус, но абсолютизируется ее значение. Политическая наука трактуется как знание научное, а политическая философия как вненаучное и даже антинаучное. При таком видении, политическая философия и политическая наука существуют параллельно, не оказывая влияния друг на друга. На наш взгляд, это один из самых контрпродуктивных подходов, до сих пор бытующих в научном знании. При указанном ракурсе, политическая философия и наука оказываются отгороженными непреодолимой стеной на основе оппозиции фактического и ценностного знания, знания о существующем и о должном. Нейтральность ученого противопоставляется предвзятости философа, объективность познания выставляется против субъективного мнения, рациональность против авторских мифологий, полезность и эвристичность науки противопоставляется бесполезности и бессмысленности философии. «Политическая философия и политическая наука (политология) различаются и с точки зрения выбора предмета исследования. Первая рассматривает главным образом антиномии (рациональное и иррациональное, равенство и неравенство, справедливость и несправедливость, и т. д.). Необходимость философского осмысления возникает как следствие неудовлетворительного или противоречивого характера общественных взглядов на коренные вопросы политического развития. Что касается политологии, то она обращена к политическому процессу, партиям и движениям, методам функционирования политических институтов и т. д. Коль скоро политика, по определению, призвана быть рациональной, иной не может быть и политическая наука. Философия же, в отличие от нее, рассматривает в рамках своего предмета и иррациональность, имманентную политической жизни. Политические философы пытаются выявлять причинно-следственные связи, их задача отвечать не только на вопрос что, но и на вопрос почему» [17, с. 12]. В итоге, политические философы далеко не всегда признают в качестве операциональных любые взгляды, высказываемые политологами, а последние, в свою очередь, воздерживаются от комментариев по поводу обязательной легитимности утверждений долженствования. Философы предпочитают не анализировать все гипотезы относительно политических процессов в реальной действительности (в данном месте и в конкретное время), а опираться на общеизвестные факты политической жизни.
Однако это противопоставление эмпирического и нормативного подходов является скорее наиболее распространенной, но отнюдь не общепринятой точкой зрения. Р. Пеннок считает, например, что при подобном взгляде искажается картина реальной действительности [18, с. 4] Более того, «ультра-позитивистская» оценка политико-философского знания смещалась от центра к периферии начиная со второй половины ХХ столетия, после того, как сама методология позитивизма начинает переживать кризис своих оснований. «Сегодня можно с полным правом зафиксировать поворот исследователей политики в сторону политической философии. Это не означает, что традиционный интерес к научной стороне дела в политическом познании исчезает. Скорее речь идет о том, что вместе с этим поворотом можно констатировать серьезную методологическую перестройку всего политического познания. Речь идет не только о смене господствующих на предыдущем этапе научных парадигм, а о новом прочтении роли методологии в политике. Критическое осмысление методологического кризиса в политической науке и возврат к политической философии позволили поставить методологическую проблематику в плоскость решения вопроса о сути политического. Методология оказалась не только инструментом конструирования научных понятий, но и самого политического мира. В этом соотношении политическая философия и наука переходят от конфронтации к взаимовлиянию» [19, с. 214]. Тем не менее, такая радикальная дискредитация политической философии и ее значения для современной науки и практики встречается и сегодня, особенно в среде российских политологов. Однако нам такой подход видится деструктивным, не просто потому, что в меняющемся мире критерии научности меняются и расширяются, но и потому, что совершенно некорректно антагонистически противопоставлять теорию и практику, поскольку теория без практики безжизненна, но и практика без теории бессмысленна. С этим положением согласна О. Ф. Русакова: «не целесообразно, на наш взгляд, проводить дифференциацию предметов философии политики и политической философии, исходя из оппозиций внешнее/внутреннее, знание академическое знание практическое. Любой профессиональный политолог, будь то научный работник, политический аналитик, эксперт, консультант, политический технолог, не может специализироваться исключительно только на вопросах теории или на политических технологиях. И то и другое является весьма важным как для политолога-исследователя, так и для политолога-технолога. Оптимальный вариант научиться теоретически анализировать политические реалии и практически работать внутри живой политической практики, уметь смотреть на политическую жизнь как с позиции абстрактно-теоретических, так и практически-прикладных. Что касается политической философии, то она всегда обращала свое внимание не только на проблемы сугубо теоретического плана, но и на вопросы жизненно важные с точки зрения практического политического выбора, способов достижения определенных политических целей. Она всегда обращала свои взоры не только на политические процессы и институты, но также на человека как деятельного существа, способного формировать новую политическую реальность. Для современной политической философии проблема активности человека одна из центральных и злободневных в контексте быстро меняющегося политического мира» [5].