Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Новые творцы жизни, откуда вы?! С легкостью безоглядной расточили собранное народом русским! Осквернили гроба святых и чуждый вам прах благоверного Александра, борца за Русь, потревожили в вечном сне. Рвете самую память Руси, стираете имена-лики Самое имя взяли, пустили по миру, безымянной, родства не помнящей. Эх, Россия! соблазнили Тебя какими чарами? споили каким вином?!
Народы гордые! Попустите вы стереть имя отчизны вашей?! Крепись, старая Англия, и ты, роскошная Франция, в мече и шлеме! Крепким щитом прикройся! Не закачайся, Лютеция, корабль пышный! не затони в зашумевшем море человечьего непотребства! Случиться может И ты, Лондон гордый, крестом и огнем храни Вестминстерское свое аббатство! Придет день туманный и не узнаешь себя Много без роду и без креста жаждут, жаждут Много рабов готовых. Груды золота по подвалам, и много пустых карманов.
Я смотрю в сторону бывшей Ялты. Ее не видно. Но знаю я: течет и течет туда награбленное добро, поснятое с живых и мертвых. Течет к морю. В море стекают реки. Течет через сотни рук, подымается на фелуги, на пароходы плывет в Европу, на Амстердам, на Лондон за океаны, на Сан-Франциско Берегись, старая Европа, скупщица! не растеряй чудесное ожерелье славы! Кто знает?!
И вы, матери и отцы родину защищавших да не увидят ваши глаза палачей ясноглазых, одевшихся в платье детей ваших, и дочерей, насилуемых убийцами, отдающихся ласкам за краденые наряды!..
А вы, несущие миру новое, называющие себя вождями, любуйтесь и не отмахивайтесь. Пафосом слов своих оплакиваете страждущих?.. Жестокие из властителей, когда-либо на земле бывших, посягнули на величайшее: душу убили великого народа! Гордые вожди масс, воссядете вы на костях их с убийцами и ворами и, пожирая остатки прошлого, назоветесь вождями мертвых.
А она все сидит и томит-стонет:
Ну, как же быть-то с детьми-то как?.. Михайла Васильич принес горошку, последнее. Сам ест желуди и горький миндаль, мелет на кофейной мельничке виноградные косточки и печет из них какие-то пирожки опыт над собой производит и пишет работу. Вы понимаете, он уже не в себе. Ну, как же? Конечно, я отдам ожерелье пусть хоть три фунта
Я не могу сидеть, слушать Я ухожу и брожу по саду, путаюсь по кустам, натыкаюсь на кипарисы, ищу дышать Душно от кипарисов, от треска цикад, от неба Ночь черная, ободок молодой луны давно свалился. Подходит урочный час ходить начинают, с лицами в тряпках в саже, поворачивать к стенке, грабить. Защитить некому. Могут прийти с минуты на минуту. Загремят в ворота и крикнут слово, отпирающее все двери:
Отворяй, с ордером из Отдела!..
А соседи ткнутся головами в подушку и будут слушать
В Глубокой балке
В море начинает белеть в море рассвет виднее, но горы еще ночные, в долинах мгла. Намекают по ним беловатые пятна дач. Время идти в Глубокую балку, по холодку, рубить.
Топор и ремень со мной. Я поднимаюсь на гребень горки. Все на пороге нового дня и спит. Невесело просыпаться.
Серые виноградники по холмам, мутная галька пляжа красный огонь на вымпеле!.. Не ушел еще «истребитель». Семеро могут встретить еще одно утро жизни. Я напрягаю глаза в серую муть рассвета. Видно на посветлевшем море, как суетятся на пристани темные пятнышки. Их ведут, запоздали? Делают это обычно глухою ночью. Или хотят показать, как встает над родными горами солнце, в последний раз?..
Я неотрывно смотрю. Погасает огонь на вымпеле, начинает дымить труба. Почему петухов не слышно? Не погромыхивает с шоссе раннею таратайкой? Или пропали звуки?!.. Дробная сверль свистка единственный знак рассвета?..
Нет Я слышу унылый крик неумирающий голос с минарета. Стоит над городком белая, тонкая свеча и только одна она еще посылает измученный привет утру. Только она одна кричит воплем, что над горами, над городком, над морем, над всем, что на них и в них, пребывает Великий Бог, и будет пребывать вечно, и все сущее Его Воля. Вознесите великому молитву за день грядущий!
Пенится за кормой, и, бросая дугою след, «истребитель» уходит в море. Пошел на Ялту.
Их было семеро, с поручиком-командиром. Татары больше. Долгие месяцы держались они в лесах и камнях, на перевале, в снегах и ливнях. Грозили и не сдавались. По Крыму их были сотни не захотевших неведомой им Европы. Ловят перепелов на дудочку, селезней на утиный «кряк». Их поймали заманкой: объявили прощение. Они спустились с оружием своей честью почерневшие и худые, с тревожно-сверкающими глазами застигнутой горной птицы. Они ходили по городку тревожно, плечо к плечу, приглядываясь к углам, прислушиваясь к ночным моторам. Они стереглись ночами, не выпускали из рук винтовки. Они поглядывали к горам, где камни были для них родное: из камня выросли их аулы. Пока им не разрешали туда вернуться. Их возили на фаэтонах: смотрите друзья, союзники! покорились! Их кормили бараниной и поили вином братались. И тенью следовали за ними ясноглазые люди в коже. Их выпытывали приятельски о лихой жизни на перевале, об оставшихся там глупцах, о тропках Потом отобрали оружие: теперь мир, и они завтра поедут в свои деревни. Потом их забрали, ночью. Потом сегодня уедут дальше. Уехали. С ними могут покончить в море швырнуть с камнями
Я долго стою на горке, смотрю на кипящий хвост.
Может быть, тут же, на берегу, их жены, матери или из деревень горных видят черную лодочку на море и не чуют. Радуются прощенью, ждут: власти нельзя не верить. Слезы выплаканы давно. Теперь ослепнут. Так ослепла старая татарка, над которою сжалились осенью, отдали задыхающееся тело ее офицера-сына, забитого шомполами. Она вымолила его, выбила головой у камня, в ногах у палачей была.
Теперь можешь везти! сказали.
И она, счастливая, на горной глухой дороге целовала его в погасающие глаза, приняла его вздох на родных коленях. Глухие буковые леса слушали ее тихий плач да камни. Да старик возница, сосед-татарик, тер кулаком глаза.
Не плачь, горькая женщина, сказал он. Лучше своя земля.
Этих не выдадут.
Я отрываю себя от моря, иду высчитываю шаги, чтобы запутать мысли. Вот и Глубокая балка конец мыслям. Теперь бить крепче по пням дубовым, тысячелетним, в земле увязнувшим
Здесь стены чашей, по ним корявые кусты граба, над головою небо. Рубить, не думать. А толканутся думы рвать их по зарослям, разметать, рассыпать. Смотреть на странные кусты граба, игру природы. Не кусты, а чудесные превращения, таинственные намеки
Вот канделябр стоит, пятисвечник, зеленой бронзы, кто его сбросил в балку? А вот, если прищуришь глаз, забытая кем-то арфа, затиснутая в кусты, заросшее прошлое рядом старик горбатый, протягивающий руку. Кольцами подымается змея, живая совсем, когда набегает ветер. Знаки упадка и пустоты и лжи? А где-то вознесшийся черный крест, заросший Вон он, не затеряется: прицепилась к нему портянка, и насунутое горлышко бутылки посвистывает-гудит в ветер. Это матросы из Севастополя стреляли здесь в цель в бутылку. А вот знаменательный знак вопроса: ветром загнуло-выгнуло тонкую поросль граба. Недоуменный вопрос о чем? Я все повырублю в балке, но крест оставлю, горлышко сниму только. Нет, оставлю и горлышко: в осенний ветер будет гудеть-выть Крест само естество живое в опустевшей Глубокой балке. Будет стонать, вопить. А вопросительный знак
Я ударом срублю знак: он всегда заставляет что-то решать и думать. Довольно решать и думать! Никаких вопросов! Конец и арфе, и канделябру, и старику Змею я кромсаю на кусочки. Никаких намеков! Пусть пустота и только.
Я вырубаю дубовые «кутюки» с визгом летят осколки. Глаз бы хоть выбили оба глаза Тьма все накроет. Смотрят на меня ящерки, желтобрюх толстой веревкой медленно уползает с тропки тихие жильцы балки. С ними люблю молчать. Кузнечики прыгают на меня, ерзают в моих дырьях по знакомству. И я замираю от изумления, когда примечу в кусту изможденного «богомола»: в порыжевшей ряске, стоит он на умной своей молитве, воздевая иссохшие руки-лапки. Не на Крест ли он молится, монах усохший? Или не видит, что на Кресте бутылка?!