Всего за 724.9 руб. Купить полную версию
Падения Керенскому было не избежать. На протяжении всей своей долгой жизни оставаясь сторонником демократического режима, основанного не на грубой силе, а на убеждении, он, придя к власти, придерживался того же принципа. Однако перед ним стояла задача, которую невозможно решить убеждением. Три ее аспекта явственно подтверждают обратное. Во-первых, новому правительству пришлось целиком восстанавливать административную систему, которую оно само разрушило после свержения самодержавия. Во-вторых, новую систему следовало привести в полное соответствие новым революционным идеям. Чтобы справиться с этими двумя проблемами, России надо было выходить из войны. Но Керенский и здесь сохранил верность принципам. Мы уже совсем позабыли, что Германия понесла поражение только спустя полтора года, ведя постоянное наступление на протяжении года после мартовской революции[3]
, то есть до после
Это случилось вовсе не потому, что мобилизованные неграмотные крестьяне старательно изучали труды Маркса, на которые опирался Ленин, а потому, что они мечтали об одном об окончании войны.
Агитаторы твердили о невозможности какого-либо решения земельного вопроса даже Учредительным собранием, избранным всеобщим голосованием в стране, где девяносто процентов населения составляют крестьяне, призывая немедленно воспользоваться развалом государственной власти и захватить еще не принадлежащую крестьянам землю. При отмене крепостного права Александром II в 1861 году земельные участки в поместьях делились пополам, половина оставалась землевладельцу, другая доставалась всем крестьянам вместе. Разумеется, как только власть ослабела, крестьяне принялись захватывать остальное, присвоив уже более двух третей земли. Я был в развалившейся русской армии, лично слышал призывы большевистских агитаторов: «Война кончена, в Стокгольме (где проходил в то время съезд социалистов) заключают мир, вы больше не обязаны слушаться офицеров, можете, если хотите, вернуться домой, причем лучше пораньше, сейчас будут землю делить».
Этот призыв, раздававшийся с первого дня перехода власти к Временному правительству, мгновенно уничтожил армию, из которой за два месяца дезертировало два миллиона человек. Полиции, спровоцировавшей при старом режиме мартовскую революцию, стреляя в народ, уже не было, и сама армия практически перестала существовать.
Вот в какой обстановке солдаты слушали страстные речи Керенского в пользу революционной обороны. Даже удивительно, что роковой исход так затянулся.
Г-н Керенский обильно цитирует письма императрицы Александры Федоровны к мужу, которые я издал на английском языке в 1924 году. Они не только полностью оправдывают саму императрицу, но и представляют собой истинный кладезь сведений обо всех политических событиях того времени. Только, по-моему, по цитатам крайне трудно составить представление о личности автора. С другой стороны, не могу согласиться с портретом императрицы, предложенным Керенским. Несмотря на личное мнение г-на Керенского, любое предположение о сексуальном влечении императрицы к Распутину, безусловно, полностью противоречит всему, что нам о ней известно. Эти грязные сплетни давно разжигают огонь. Она была идеальной супругой и матерью, любила мужа, придерживалась по сравнению со своим окружением гораздо более высоких нравственных принципов, хотя, конечно, страдала чисто истерическими припадками, а ее доверие к Распутину само по себе ненормально.
Однако, на мой взгляд, не только по этой причине императрица больше любого другого виновна в крушении российской монархии. В тот момент она прекрасно знала, что надо делать: постараться сохранить за мужем, а потом и за сыном абсолютную власть, против которой боролись все силы современной истории. Несомненно будучи истинной патриоткой России, она считала своим долгом воевать с Германией, но также и бороться с пагубным влиянием союза с великими европейскими демократическими державами, хуже того с непреодолимыми надеждами собственного народа, без поддержки которого была невозможна победа. Ее страшную и трагическую неудачу невозможно объяснить «истерией» и «глупостью».
Я также уверен в необходимости отбросить предположение, которое г-н Керенский приводит, хоть и не разделяет, и на котором часто настаивают другие, будто Распутин был просто хитрым мужиком безо всяких политических представлений, служивший орудием в руках обладателей определенных идей. Есть доказательства, что он успешно играл желавшими с его помощью удовлетворить собственные амбиции. Кроме того, теперь для меня очевидно, что он с полной точностью знал, какие принципиальные политические взгляды отстаивает, и даже с частичным успехом внушал слабовольному государю, казалось бы, немыслимые в его устах идеи, в частности об отмене ограничений для евреев.
Не принимаю и другого домысла, что «исцеления» цесаревича совершались по сговору с г-жой Вырубовой или другими, подсказывавшими Распутину, когда ребенку естественно станет легче. Самым ярким опровержением служит здесь удивительная, подтвержденная свидетелями история лечения самой г-жи Вырубовой, которая после железнодорожной катастрофы пролежала несколько дней без сознания, с буквально бесчисленными переломами, без всякой надежды на выздоровление. Что касается цесаревича, медицинская наука признает гемофилию неизлечимой, но в каждом конкретном случае вмешательство Распутина совпадало с облегчением, тогда как все прочие средства не помогали.
Не высказывая личного мнения, г-н Керенский ссылается на свидетельства о связях Распутина с германской разведкой. Я лично не вижу тому никаких подтверждений. Возможно, но абсолютно невероятно, судя по отношению самого «старца» к подобным вопросам. Свидетельство князя Юсупова[4] всегда казалось мне фантастическим, а что касается цитируемого г-ном Керенским Хвостова[5], последний, в чем ныне не остается сомнений, вел двойную игру с императрицей и Думой и был страшно разгневан, когда Распутин, которого он считал мертвым, полностью отстранил его от дел.
С другой стороны, Николай II не всегда был простым орудием, что, на мой взгляд, прекрасно доказывают его письма к императрице. Его портрет, нарисованный перед самой революцией бывшим премьер-министром Коковцовым, вышел не только очень живым, но и неоспоримо точным. Однако Коковцов лишился поста именно из-за атак на Распутина и, вспоминая встречу с императором, подозревал, что императрица оказывала на него какое-то оккультное влияние. На одной аудиенции, состоявшейся в то же время, подобное впечатление сложилось и у сэра Джорджа Бьюкенена. Этот дополнительный штрих точнее рисует обстановку, в которой проходила аудиенция, а полная апатия императора в предреволюционный месяц уже не вызывает сомнений. Впрочем, сам г-н Керенский вносит в портрет поправки, описывая Николая после отречения.
Проясняя другой вопрос, я не знаю другого свидетельства, которое лучше опровергало бы склонность императрицы к заключению или просто согласию на сепаратный мир, чем собственное признание Протопопова[6], что это было целью его государственной политики. Наоборот, многочисленные доказательства подтверждают, что императрица неодобрительно относилась к любым поползновениям подобного рода. Узнав в тобольской тюрьме о прибытии большевиков на переговоры о мире, она 9 (22) декабря 1917 года написала поистине поразительное письмо: «Боже мой, переговоры о мире, какое несчастье!.. От всей души хотелось бы видеть духовный мир в русских сердцах, но не предательский с немцами».