Басова Анастасия - Kudos стр 7.

 Больше всего на свете,  сказал он,  люди не любят, когда их заставляют чувствовать себя глупыми, и если ты вызываешь эти чувства, то делаешь это за свой счет. Я, к примеру, люблю играть в теннис,  сказал он,  и знаю, что если буду играть с кем-то, кто немного лучше меня, то и сам начну играть лучше. Но если партнер сильно превосходит меня в мастерстве, он становится моим палачом, и мою игру уже ничто не спасет.

Иногда он развлекается тем, сказал он, что изучает глубины интернета, где читатели высказывают мнение о приобретенных книгах так, будто дают оценку чистящему средству. Изучая эти комментарии, он понял, что уважение к литературе довольно поверхностно и что люди всегда были способны ее ругать. В каком-то смысле даже весело видеть, что из пяти звезд Данте получает одну, а «Божественную комедию» кто-то характеризует как «полное дерьмо», но для чувствительного человека это может быть огорчительно, пока он не вспомнит, что Данте как и другие великие писатели основывал свое видение на глубоком понимании человеческой природы и мог сам за себя постоять. Многие его коллеги и современники рассматривают литературу как нечто хрупкое, что нуждается в защите, но это, по его мнению, позиция слабости. Точно так же он не придает большого значения тому, что литература якобы учит нас морали: совершенствоваться в игре будет только тот, кто как он уже говорил уступает сопернику совсем чуть-чуть.

Он откинулся назад и посмотрел на меня с довольной улыбкой.

Я сказала, что нахожу его наблюдения немного циничными, и поразительно, что он так равнодушен к справедливости, тайны которой, оставаясь для нас неясными, внушают мне и, кажется, небезосновательно определенный страх. На самом деле именно неясность этих тайн, сказала я, сама по себе вызывает ужас, так как если мир полон людей, творящих зло безнаказанно, и людей, живущих добродетельно без воздаяния, то искушение отбросить личную мораль может возникнуть именно в тот момент, когда эта мораль наиболее важна. Другими словами, справедливость это то, что нужно отстаивать ради нее самой же, и независимо от того, верит он или нет, что Данте может сам за себя постоять, мне кажется, что нужно защищать его при каждой возможности.

Пока я говорила, издатель то и дело украдкой отводил взгляд от моего лица, чтобы посмотреть куда-то через мое плечо, и я повернулась и увидела женщину, которая стояла у входа в бар и в замешательстве осматривалась, заслоняя рукой глаза, будто путешественник, вглядывающийся в даль.

 Ага,  сказал он.  Вот и Линда.

Он помахал ей, и она резко помахала в ответ с таким облегчением, будто уже измучилась искать нас, хотя на самом деле мы были в баре одни.

 Я по ошибке спустилась на цокольный этаж,  сказала она, когда добралась до нашего столика.  Там внизу парковка. Все эти машины стоят рядами. Было ужасно.

Издатель рассмеялся.

 Мне не было весело,  сказала Линда.  Я чувствовала себя так, будто нахожусь в чьей-то толстой кишке. Будто здание меня переваривало.

 Мы издаем первый роман Линды,  сказал он мне.  Рецензии пока что были очень обнадеживающими.

Она была рослой, пышной женщиной с полноватыми руками и ногами и казалась еще выше из-за роскошных босоножек на высоком каблуке с множеством ремешков, которые смотрелись нелепо в сочетании с ее черным мешковатым нарядом и неуклюжим видом. Взъерошенные волосы падали ей на плечи спутанными локонами, и ее кожа была такого оттенка, будто она редко выходила из дома. У нее было круглое, рыхлое, немного испуганное лицо, и она приоткрыла рот, с изумлением наблюдая через большие очки в красной оправе за свадебным торжеством в другом конце бара.

 Что это?  спросила она озадаченно.  Они снимают кино?

Издатель объяснил, что этот отель популярное место для проведения свадеб.

 А,  сказала она,  я думала, это какая-то шутка.

Она тяжело упала на диван нашего полукабинета, одной рукой обмахивая лицо, другой дергая воротник своего черного наряда.

 Мы только что говорили о Данте,  любезным тоном сказал издатель.

Линда пристально посмотрела на него.

 Мы должны были прочитать его к сегодняшнему дню?  спросила она.

Он громко рассмеялся.

 Единственная тема на сегодня это ты,  сказал он.  За это люди и платят деньги.

Мы обе слушали, как он подробно рассказывал о сегодняшнем мероприятии, в котором мы участвовали. Он представит нас, сказал он, а затем побеседует с нами несколько минут до начала чтений и задаст каждой из нас два-три вопроса.

 Но ты уже знаешь ответы, да?  спросила Линда.

Это формальность, сказал он, просто чтобы дать всем возможность расслабиться.

 Чтобы растопить лед,  сказала Линда.  Я знаю, как это делается. Хоть и люблю немного льда на поверхности,  добавила она.  Мне просто так больше нравится.

Она рассказала о чтениях, в которых участвовала в Нью-Йорке вместе с одним известным писателем. Они заранее договорились о том, как будут проходить чтения, но, когда они вышли на сцену, писатель объявил публике, что они собираются не читать, а петь. Публика встретила эту идею с энтузиазмом, и писатель встал и запел.

Издатель рассмеялся и захлопал в ладоши так, что Линда подпрыгнула.

 Что он спел?  спросил он.

 Не знаю,  сказала Линда,  какую-то ирландскую народную песню.

 А что спела ты?  спросил он.

 Это было худшее, что происходило со мной в жизни,  сказала Линда.

Издатель улыбнулся и покачал головой.

 Гениально!  сказал он.

В других чтениях она участвовала вместе с одной поэтессой, сказала Линда. Эта поэтесса культовая фигура, и в зале собралось много людей. Бойфренд поэтессы всегда участвует в ее публичных выступлениях: прохаживается вдоль рядов, присаживается людям на колени или поглаживает их ноги. В тот раз он принес с собой огромный клубок бечевки и стал ползать по рядам, завязывая петлю на щиколотке каждого зрителя, так что к концу мероприятия все присутствующие были связаны вместе.

Издатель снова рассмеялся.

 Вы должны прочитать роман Линды,  сказал он мне.  Он уморительно смешной.

Линда посмотрела на него озадаченно, без улыбки.

 Он не был таким задуман,  сказала она.

 Но именно поэтому люди здесь и любят его,  сказал он.  Он убеждает их в абсурдности жизни, не заставляя при этом чувствовать абсурдными самих себя. В твоих рассказах ты всегда как бы это лучше сказать?

 Посмешище,  сказала Линда безразлично.  Здесь жарко?  добавила она.  Мне душно. Должно быть, это менопауза. Писательница перегревается, и лед тает,  сказала она, изображая пальцами воздушные кавычки.

В этот раз издатель не рассмеялся, а посмотрел на нее сквозь очки равнодушно, не моргая.

 Я так давно езжу по миру, что начинаю проходить все стадии старения,  сказала она мне.  У меня уже лицо болит оттого, что приходится всё время улыбаться. Я ем всю эту странную еду, и сейчас это платье единственное, во что я влезаю. Я ношу его так часто, что оно уже будто стало моей квартирой.

Я спросила, где она была до этого, и она ответила, что во Франции, Испании и Великобритании, а еще раньше на писательском ретрите в Италии. Жить надо было в какой-то глуши, в замке на холме. Для места, которое предполагает размышления в одиночестве, оно оказалось довольно суматошным. Замок принадлежит графине, которой нравится тратить деньги покойного мужа на то, чтобы окружать себя писателями и художниками. По вечерам надо сидеть с ней за столом и поддерживать оживленную беседу. Графиня сама выбирает и приглашает писателей; большинство из них молодые мужчины. По правде говоря, помимо Линды там была всего одна женщина.

 Мне сорок, и я толстая,  сказала Линда,  а вторая писательница лесбиянка, так что можете себе представить