Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Мама, пожалуйста, пусть тетя Мардж едет с нами, взмолились мы.
Скажи ей, Джон, что я буду только рада. И спасибо вам обоим. Такое не забывается.
Дядя Джон снова полез в карман. На сей раз в его ладони появились два леденца «заткни-рот»[7]. Дядя Джон изобразил удивление:
Это еще откуда взялось? Сами они, что ли, ко мне в карман запрыгнули? Не иначе так и было, когда я мимо кондитерской проходил.
Бренда вытаращила глаза.
Правда?
Не будь глупышкой, сказала я. Дядя Джон их просто купил. Ты ведь их купил, дядя Джон?
Он только заулыбался и погладил нас с Брендой по голове.
Спасибо, Джон, выдохнула мама.
* * *
Проехать трамваем целых двенадцать миль, оказаться в совершенно новом месте да это ведь настоящее приключение. Мы с Брендой сразу полезли на верхнюю палубу, а мама с тетей Мардж уселись внизу. Я пустила Бренду к окошку пускай глядит на деревеньки, коров и лошадок, что на склонах холма кажутся совсем игрушечными. Если возле дороги случался мальчишка, он обязательно корчил нам рожицу, и мы в долгу не оставались. Потом солнце стало сильнее припекать через стекло, и меня сморил сон.
Наконец трамвай остановился в Хейвордс-Хит. Мы с Брендой вышли, а тетя Мардж спросила вагоновожатого:
Не знаете, где здесь лечебница, сэр?
Это которая? Психушка, что ли?
Тетя Мардж не ответила, только взглядом его чуть не продырявила.
Что такое психушка? спросила Бренда.
Мама взяла ее за ручку, а меня стала чуть подталкивать, чтобы шла побыстрее.
Ничего. Забудь это слово, Бренда.
Нам встретилась женщина с коляской. Мама спросила, где лечебница, а мы с Брендой стали улыбаться малышу, причмокивать губами и все такое прочее. Очень он нам понравился такой забавный, в ротике пустышка, щечки надуты, как у хомячка. Мама тоже заглянула в коляску:
Какой хорошенький у вас сыночек.
Женщина рассердилась, глаза сверкнули досадой.
Это девочка!
И она пошла прочь, а тетя Мардж выдала громким шепотом:
Если девочка, чего тогда она вся в голубом?
Тогда женщина остановилась и говорит:
Лечебница вон там, на холме. Мимо не пройдете.
И правда, никто бы мимо не прошел, такая огромная оказалась эта лечебница. И точь-в-точь как тюрьма, даром что настоящей тюрьмы я никогда не видала. Мне сделалось жутко и Бренде, наверно, тоже, потому что она стиснула мою руку. Я ей улыбнулась ободряюще, а она прошептала:
Это психушка, да?
Ничего подобного. Это нормальная больница, тут хорошие доктора, они скоро вылечат папу.
Все вчетвером мы двинулись по широкой аллее к главному входу. Крыльцо было высокое, а возле крыльца башня с часами, жуть, да и только. Больница смотрела на нас множеством одинаковых маленьких окошек они шли рядами, один над другим. Вот когда я порадовалось, что детям нельзя внутрь! Мама с тетей Мардж растерялись. Наверно, им тоже не хотелось переступать больничный порог. Тетя Мардж вымучила улыбку:
Мы ненадолго, девочки.
Я передам папе привет от вас обеих, пообещала мама, а я попросила:
Скажи ему, чтоб поскорее выздоравливал.
Поскорее выздоравливал, эхом отозвалась Бренда.
Под нашими взглядами мама с тетей Мардж открыли массивную дверь и исчезли за ней. А мы бегом помчались вниз по холму и сели под раскидистым деревом.
Бренда зевнула. Я прислонилась к стволу и сказала:
Ложись головкой ко мне на колени, поспи немножко.
Отсюда, снизу, лечебница казалась еще громаднее. Было пугающе тихо до такой степени, что мы слышали шелест листьев и возню птичек. Где же люди? думала я. Где папа? Может, за одним из этих окошек стоит, наблюдает за нами? Может, сегодня его отпустят домой вот выйдет мама и он следом? Денег ему на трамвайный билет должно хватить. Ужасно, что папа в таком месте. Если бы в лечебницу забрали меня или Бренду, папа наверняка поселился бы прямо на этом холме. С места не сошел бы, пока бы нас, уже здоровых, не выпустили. Потому что он у нас такой. Храбрый. Не то что я. Меня здесь и днем-то знобит от страха, что говорить про ночь!
Брендина головка на моих коленях стала тяжелой уснула сестренка, значит. Пока она спала, я глядела на небо сквозь ветви и листву и молилась о папином выздоровлении.
* * *
К тому времени как мама с тетей Мардж, оступаясь на склоне и поддерживая друг дружку, приблизились к нам, мои ноги вконец занемели. Вздумай я резко встать они бы точно подкосились. Бренда крепко спала. Я принялась ее трясти.
В школу пора, да?
Мы не дома, сестренка. Неужто забыла, что мы поехали навещать папу?
Бренда села, потерла глаза:
Мне тут не нравится, Морин.
Мне тоже. Чертовски жуткое место.
Чертовски жуткое, повторила Бренда.
Мама с тетей Мардж уселись рядом с нами. Обе они улыбались я решила, это добрый знак.
Папе лучше? спросила Бренда.
Лучше, милая, ответила мама.
А что доктора говорят? Отпустят они папу с нами? У нас и деньги есть папе на трамвайный билет ты им про это сказала, мама? зачастила я.
Нет, Морин. Папа еще не готов ехать домой.
Я смотрела на ряды окон и растирала затекшие лодыжки.
У папы ничего не болит? Его не обижают? Ты передала ему привет от меня, мама?
Дважды «нет» и один раз «да», Морин, родная. Папа идет на поправку, привет я ему передала, а он просил вам с Брендой сказать, что очень вас любит.
Мне тут тоскливо, мама, возле этой больницы.
Тетя Мардж обняла меня:
Мне тоже, Морин.
И тут раздался Брендин голосок:
Чертова психушка!
Глава восьмая
Потом уже мама нас в лечебницу не брала. Мне хотелось быть поближе к папе, но я с мамой не просилась, потому что после первого визита меня стали мучить кошмары будто под взглядами одинаковых окошек я вбегаю в темный коридор, он вьется и ветвится, бесконечный, пустой, и папы нигде нет. Я просыпалась с криком. Мама вела меня на кухню и отпаивала горячим какао. Короче, с тех пор по выходным она ездила к папе одна, а мы с Брендой помогали тете Мардж и дяде Джону на рынке.
Мама будила нас еще затемно. Мы надевали пальтишки, туго заматывали шарфы, натягивали перчатки. На крыльце поджидала тетя Мардж. За руки она долго вела нас пустынной улицей, а мама, стоя в дверях, махала вслед. На рынке мы оставались с тетей Мардж за прилавком. Дядя Джон бегал с тележкой туда-сюда, подвозил товар. Мне нравилось помогать тете и дяде, но весь день, пакуя по бумажным кулькам яблоки, груши и помидоры, я думала о папе. Перед глазами так и стояла картинка: папино лицо в оконной глазнице.
Папу лечили долго, очень долго. Я ужасно по нему тосковала. Мы с Брендой ходили в церковь просить за него Пресвятую Деву Марию. Иными словами, мы ставили свечки возле ее изваяния. Очень оно нам нравилось. Дева Мария, в чудесном длинном-предлинном синем платье, в белом покрывале, с улыбкой простирала руки, будто говорила: давайте ко мне, я вас обниму. Куда приятнее было глядеть на нее, чем на распятого Иисуса; особенно пугали струйки крови из ран, нанесенных терновым венцом. То ли дело младенец Иисус в яслях, такой душка! Не то чтобы я не любила Иисуса. Любила и жалела, что ему так больно висеть на кресте. Но между Ним и Его матушкой мы с Брендой всегда выбирали последнюю.
Вообще-то, прежде чем взять свечку, следовало сунуть в щель денежку, но я была уверена, что Господь Бог мелочиться не станет. Ему ведь все-превсе известно; Он понимает: денег у нас нету ни пенни, мы почти нищие. Я молилась святому Фаддею, потому что он покровитель пропащих; на других святых в папином деле я не полагалась. А что папа пропащий, мне было известно со слов тети Веры. «Дорогой святой Фаддей, шептала я. Пусть мой папа станет как другие папы, найдет работу и купит маме меховое манто». Мне хотелось, чтобы папа вернулся домой, да только не таким, каким я его знала. С другой стороны, рассуждала я, мой папа все же лучше, чем папа Моники, угрюмый рыжий бородач, грубиян, только и знает, что рявкать на своих домашних и дымить самокрутками. Моника рассказывала, как однажды от самокрутки у ее отца вспыхнула борода и миссис Молтби пришлось выплеснуть на мужа целый чайник чаю, вот смех-то.