Всего за 700 руб. Купить полную версию
Игорь Шестков
Повелитель четверга. Записки эмигранта
@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ
© И. Г. Шестков, 2022
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022
Алый галстук
Удивительно теплая и дождливая весна нынче в Берлине. В конце февраля уже порхали бабочки, жужжали мухи и лопались первые почки. Сирень отцвела в марте. В апреле прилетели журавли.
Теплая, но не жаркая, и дождик идет часто. В районе, где я живу, деревьев не много, зато травы, кустарники и цветы растут тут как в Эдемском саду. В этом году мелкая зелень до того ароматна, пышна и мясиста, что хочется превратиться в мальчика с пальчика и отправиться в эти джунгли на поиски синих стрекоз с изумрудными глазами. Делать это впрочем не советую, у нас тут много крыс, праздно рыскающих собак, любопытных сорок и прожорливых ворон.
В мае, недалеко от огороженной высокой решёткой спортивной площадки, на склоне насыпи, выросли маки. Сочные, красные. Размером с блюдце.
И вот, сидел я однажды на лавочке.
Там, где все засыпано излузганными семечками и до самого фильтра искуренными окурками (в нашем районе живет много выходцев из бывшего СССР), смотрел на эти жгучие алые цветы с темными крестами вокруг пестика и вдруг
Чудесный их цвет зашвырнул меня на родину лет на пятьдесят пять назад. Ничего не поделаешь, старею.
Перенес прямо в нашу крохотную кухоньку в университетском доме на улице Панферова.
На следующий день меня должны были принять в пионеры, и мама гладила мой новый пионерский галстук, красный как берлинские маки, который, как было написано на плакате, висящем на стене школьной пионерской комнаты, «пламенно горит и тремя концами словно говорит с комсомолом, с партией дружба велика, связь трех поколений как гранит крепка».
Как же тут все знакомо убого
Вот и моя комнатка, узкая лежанка, старый письменный стол, скрипка, тетрадки, конструктор, книжный шкаф, фарфоровая лошадка на полке, любимые книжки остров сокровищ дети капитана гранта копи царя соломона. Кактус.
На подоконнике два небольших лимонных деревца.
Они погибнут через несколько лет от холода. Уехали отдыхать в Дом отдыха и забыли закрыть форточку в морозы.
Покрытая старой маминой ковбойкой клетка с щеглом Сёмой.
Через год или через два, кажется, я выпустил его, в августе
Сколько дней или лет ты прожил на воле, Сёма? У нас тебе было неплохо, газету в клетке и воду я менял каждый день корм покупал в Зоомагазине на Ленинском. Ты даже пел в неволе и смешно разговаривал сам с собой на своем языке, но в твоем пении слышалась тоска по лесу, по полю, по свежему ветерку, по другим щеглам и щеглихам. И я отпустил тебя открыл настежь двустворчатое окошко и приподнял решеточку-гильотину. Ты вылетел не сразу посидел рядом с выходом, почистил клюв, осмотрелся, выпорхнул и был таков.
Я смотрел, как ты летишь, воспаряешь в небо. Через несколько секунд ты исчез в московском мареве. Навсегда Я был так рад за тебя. На маминых ресницах я заметил слезы.
Плакала она и в тот вечер, гладила на кухонном столе мой первый галстук и плакала. От покрывавшей галстук влажной марли валил пар. Мама трогала утюг мокрым пальцем, утюг грозно шипел, и вспоминала, как ее саму принимали в пионеры в нетопленном военном классе их подмосковной школы. Галстук ей бабушка вырезала из своей старой блузки. Из-за горизонта доносилось грозное буханье пушек. Немцы рвались к Москве. Бабушка тихонько шептала дочке: «Не бойся, глупенькая, хуже не будет».
Вечером перед приемом я не находил себе места от волнения. Меня, советского третьеклассника, особенно волновал переход как бы на новый этаж жизни. Кажется, я не верил в сомнительные лозунги коммунистической пропаганды (утверждавшей, что пионер с компасом в кармане и глобусом в руках, с линейкою подмышкой и змеем в облаках он честен и бесстрашен на суше и в воде, товарища и друга не бросит он в беде в трамвай войдет калека, старик войдет в вагон и старцу и калеке уступит место он), но и иммунитет от ее ядов я еще в себе не выработал, внутренний бунт еще не поднял. Это произошло позже, во время вступления в комсомол, как реакция на попытку агрессивного промывания мозгов.
Но и бесследно для меня, эта, вторая после «октябрятской», государственная идеологическая атака не прошла.
Особенно меня почему-то волновал этот алый галстук, который я отныне должен буду носить на шее, знак принадлежности к пионерской дружине имени малолетнего героя Полесской крепости Петра Коростяного, который отказался покинуть крепость, а потом что-то там геройски переплыл. Уже во времена перестройки мне случайно попал в руки его некролог. Оказалось, пионер-герой попал таки к немцам в плен и несколько лет батрачил в Эльзасе, после окончания войны был возвращен на родину, где связался с нехорошими парнями и загремел в лагерь за бандитизм, получив сталинский четвертак, но вышел через семь лет и мирно дожил свою жизнь на свободе.
Цвет галстука меня завораживал, я млел и таял, глядя на него, погружался в непонятный мне самому экстаз. Его огненность и нежная шелковистость заставляли меня дрожать и грезить наяву.
Я ужасно хотел стать космонавтом. И бродить в пионерской форме и галстуке «по пыльным тропинкам далеких планет». Искать там свою судьбу.
И девочку с зелеными глазами и таким же галстуком на шее.
Принимали нас в пионеры во Дворце пионеров на Ленинских горах. Как и полагается, в торжественной обстановке.
Построили в вестибюле. Школьная пионервожатая, кособокая и косноязычная тетка лет сорока витийствовала минут двадцать. Призывала нас «мыть руки, всегда быть бдительными и непримиримыми с врагами нашего социалистического государства, беречь народное добро и собирать металлолом» и в итоге «продолжить и завершить дело мирового коммунизма». Жестикулировала и жутко выпучивала глаза. Тетку эту дети боялись.
Затем мы давали клятву, повторяли хором: «Перед лицом моих товарищей жить, учиться и бороться как завещал великий Ленин»
Потом нам прицепили пионерские значки и повязали галстуки. Зазвучала песня Взвейтесь кострами синие ночи
Будьте готовы, нахраписто повторяла пионервожатая.
Всегда готовы, отвечали мы нестройным хором. На что мы были готовы, я не понимал. Руки я и так часто мыл. И металлолом собирал.
Затем нас повели в концертный зал.
По дороге домой я недоумевал: «Вот, на мне алый галстук. Но ничего не изменилось, ни во вселенной, ни во мне из-за этой тряпки на шее».
Только по-маленькому хотелось жутко. Процедура затянулась на несколько часов, а отпроситься и сходить в туалет я постеснялся.
Момент икс наступил, когда я выходил из лифта, на нашей лестничной площадке. По телу пробежала волна острой боли терпеть дольше резь в паху не было сил.
Я присел и описался.
Полегчало.
И тут же сверкнула мысль: «А если кто увидит? Соседи. Дети нашего двора».
В подъездах тогда не было замков, и мы часто носились по чужим лестницам. А если сюда случайно поднимется та, зеленоглазая?
В ужасе сорвал с себя галстук и попытался затереть им лужу. Не вышло.
Заплакал от бессилия и стыда.
Впал в прострацию. Сидел на холодном полу у нашей входной двери и дрожал.
Там и нашла меня бабушка, приехавшая к нам в гости. Заохала, ввела меня в квартиру.
Матери пришлось срочно стирать галстук, трусы, носки и школьные брюки. Мыть и сушить сандалии.
Пол на лестничной площадке вымыла бабушка.
Мать Грегора
Грегор провел последние двенадцать лет жизни в тюрьме.
Никаких противоправных действий, повлекших за собой гибель или страдания людей или какие-либо материальные потери, Грегор однако не совершал.