Кубрин Сергей - Виноватых бьют стр 2.

 Мирный житель, значит,  усмехнулся Жарков.

 А чего смешного? Это мой город, товарищ майор. А живу где придётся. Я вор. Где хочу, там обитаю. Я вор,  повторил Чапа,  а не убийца.

Улыбнулся и тоже откинулся на спинку неудобного жёсткого стула, и уже занёс деловито ногу. Жарков потребовал сидеть ровно и не рыпаться. Чапа послушно ссутулился и больше не улыбался.

Гоша вслух рассказывал, как местные нашли тело девочки.

 Восемь лет, понимаешь, совсем ещё ребёнок. Платье там, косички, бантики цветные. Ладно бы кто: всякое бывает. Ну, шмара тебе какая-нибудь дорогу перешла. Не дала, например. Или сказала что-нибудь не то. Вы же люди особенные, ранимые. Чуть что, за нож. А тут ребёнок, понимаешь? Ты совсем что ли грохнулся?!

Чапа смотрел в потолок, изображал, что не слушает. Скулы его дёргались, подбородок ходил туда-сюда. Глаза стеклянные; закатил, и всё тут.

 Разодранная, поломанная. Помнишь, игрушки такие были советские? Нет руки, и ладно. Вытащил вставил, живи дальше. И хрен бы с ним. Но девчонка же, ребёнок!..

Жарков остановился. Дыхание сбилось и преградило дорогу словам. Нечего говорить; ничего не скажешь.

Отдел их работал две ночи, прежде чем удалось найти хоть какие-то зацепки. Районный колдырь по кличке Жук за 0.7 знатной «Белуги» рассказал всё, что знал и не знал. По крайней мере, указал на Чапу: видел, говорит, что тёрся рядом. А про клок волос, обнаруженный в подъезде, наврал, конечно. Ничего такого не нашли, но вручили сполна: консервы на закуску и две пачки сигарет.

Потом уже криминалисты обнаружили следы рук и пробили по базам. Взяли кровь на анализ, установили групповую принадлежность. И мотив нашёлся: отец девчонки сидел когда-то с Чапой. Что-то не поделили, как-то взаимно оскорбились. Папаша освободился раньше, но Чапаев дал слово, что найдёт. Не нашёл обидчика вальнули, но обида осталась. Выместил, отомстил, успокоился.

 Ты признался бы, Чапа. Легче будет.

 А мне и так хорошо,  повёл плечом, губу выпятил.  Колоть меня будешь? Или базар бабский разведёшь? Хватит, давай начинай. Надоело тебя слушать.

Мог бы и расколоть, само собой. И так, и эдак. Знал, умел, применял на практике. Любил даже работать не словом, а делом; кулаком за правду. Но сегодня что-то пошло не так. Жарков терпел до последнего и до того, как сорваться окончательно, спросил:

 Чего ты хочешь?

Чапа чмокнул языком по губам до зубного свиста.

 Кофе хочу,  признался,  с сахаром. Чтоб четыре ложки, с бугорком.

Жарков исполнил волю задержанного. Любой каприз, только признайся. А выбор небольшой признание или или Гоша задумался. Может, нет смысла возиться с этим барахлом? Подумаешь, Чапа. Что он, таких упырей не видел. Видел и не таких.

 Не до краёв,  попросил, глядя, как Жарков уверенно наклоняет чайник.

Чапаев бессовестно хлюпал, стучал, размешивая, ложкой, громко ставил кружку на стол так, что донце держалось из последних сил, чтобы не треснуть. И Жарков тоже держался.

 Ты?  спросил опять Гоша, и Чапаев снова кивнул.

 Легче не станет,  сказал тот,  мне скрывать нечего. Воровать могу, убивать не знаю. Причинение смерти или как там у вас написано в ваших кодексах. Написали так написали. При-чи-не,  по слогам произнёс Чапа, а Жарков закончил:

 Ни-е

Точнее иначе: «Не е».

 Не еби мне мозг, Чапа.

 Хорошо, не буду,  ответил тот чуть слышно.

Кофе не кончался, хоть и пил Чапаев как в последний раз: долго не отводил кружку, гонял кипяток по стенкам рта. Когда осталось сделать глотка два, Чапа признался:

 Летний разбой на заправке моя делюга. Денег хватило на месяц. А вы не догадались.

Жарков ничего не ответил. Он выглянул в коридор и закрыл дверь на внутренний замок, повернув флажок ручки.

 Я в тюрьму как домой хочу; но только по праву. За чужое не сидят, за чужое платят.

 Знаешь, Чапа, а я ведь лучший оперативник в этом отделе. Может, во всём городе даже. Мне такие места блатные предлагали Сиди себе в кабинете, кури не думай. А я вожусь тут. С такими, как ты.

Он достал из внутреннего кармана ключ, вставил в кольцо наручника, повернул по часовой и освободил виноватого Чапу. Тот забыл про кофе и слушал, что говорит Жарков.

 Как думаешь, почему? Дурак я, наверное.

Чапа знал, что не дурак, и бить оперативника отказался.

 Бей,  настаивал Жарков,  сначала под дых, потом в лицо, потом в грудак.

Чапа мог бы догадаться, что будет. Нападение на сотрудника, новая пришитая статья, прямая дорога в СИЗО и следующая за ней сделка со следствием: признаешь убой замнём телесники. Но Жарков уже открыл окно, и думать стало необязательным. Будешь долго думать опоздаешь. Сначала делай, потом размышляй.

 Бей,  повторил Жарков,  и вали.

Чапа занёс руку и врезал Гоше в челюсть. Жарков сморщился от боли, но устоял на ногах. Следом прилетел удар в живот, и ещё один, контрольный, в шею.

 Перебор,  задыхаясь, произнёс Жарков. Не глядя, он кивнул в открытое окошко.

Чапаев сказал «спасибо» и вышел во внутренний двор. Там до забора четыре метра, и ни одной полицейской души.

Когда отбило сердце, Жарков заорал: «Стой!», схватил пистолет и сделал три уверенных выстрела. Первый в воздух, второй в спину ещё живому Чапе, третий в голову. Уже мёртвому.

Глазик

Прежде чем выпал первый снег, ему пришлось ответить.

 Да, конечно, обязательно,  сказал Жарков и улыбнулся.

Он умел врать, но вот обманывать не очень, особенно родную дочь, любимую свою девочку.

 Я просто подумала хватит вам Как маленькие.

Иногда он пугался таких строгих и рассудительных замечаний. Слышать от ребёнка правду не очень-то здорово. Ему тридцать шесть, ей просто шесть. А кажется наоборот.

 Просто, понимаешь  хотел объясниться, но слов не подобрал.

 Понимаю,  ответила Лиза и тоже не договорила.

Они молчали об одном.

С тех пор как Жарков ушёл из семьи, ничего не изменилось. Видел дочь только по воскресеньям. Пропадал на службе, и всё такое. С женой ещё не бывшей общался мало. Теперь, правда, только по телефону, и то в основном сообщениями, односложно и мимолётно: обрывками, смайлами, многоточиями.

«Привет Сегодня заберу в два».

«До вечера, на ночь не дам».

На ночь и сам бы не взял: не осмелился бы. Потому и ушёл, точнее выгнали, выгнала, попросила.

 Когда ты дома, я не боюсь,  призналась Лиза.

Жарков думал иначе и крепко сжал её ладонь.

Они возвращались нехотя и неторопливо.

 В Макдональдс, да?

 Акей,  согласилась.

Кажется, с первого класса теперь учили английский. Наверняка не знал или забыл. Пропустил, короче.

Взяли по чизбургеру с картошкой и макфлурри с колой.

 Мама говорит, ты не изменишься.

Она никак не могла разобраться с упаковкой. Жарков одним движением потянул за крышку и вокруг разлился живой запах искусственного мяса.

 Не всегда надо слушать маму. Но,  задумался,  слушать всё-таки надо.

 Я слушаю, слушаю. Просто у меня своё мнение на этот счёт.

 Интересно,  заметил Жарков, и пронзил пластиком ложки тугой слой мороженого.

 Я думаю, она простит. У нас в школе есть девочка, у неё родители тоже ну, ты понял. Так вот они вроде помирились.

В надежде прекратить разговор спросил, вкусный ли гамбургер.

 Чизбургер,  возразила дочка, задрав на букве «р» кончик языка куда-то к нёбу. Она молчала, пока «две мясных котлеты гриль» не растаяли во рту, и опять зарядила:  Ты, главное, звони почаще. На самом деле мама только и ждёт твоего звонка.

Совсем взрослая, думал Жарков. Даже не приходится изображать. Он признался:

 Это не очень легко. Ты же знаешь, да?

 Я знаю,  подтвердила Лиза,  но постарайся уж.

Наверное, стоило спросить, как там в школе, никто ли не обижает, и так далее. Не спросил. Только смотрел, как резвятся её кудряшки при каждом наклоне головы. Как на алой щеке чернеет его родинка.

 Так иногда бывает. Но тебя-то я люблю.

Лиза кивнула. Можешь не говорить.

Пошёл снег. Крупные хлопья кружились и врезались в оконное стекло.

 Ого!  обрадовалась.  Папа, ты видишь?