Евгений Сухов - Двое из прошлого

Евгений Сухов

Двое из прошлого

Часть первая

Наколка на тыльной стороне ладони

Глава 1. Муха в стакане

В одну из декабрьских суббот, когда российский обыватель, отобедав чем бог послал, тщетно боролся с дремотой или смотрел очередной сериал по Первому каналу, в котельной микрорайона Солдатская слобода города Сестринска вовсю кипела работа.

Трудились двое. Один, возраста среднего то бишь годов тридцати пяти простоватой наружности зачерпывал совковой лопатой уголь из кучи, разворачивался и ловко швырял его в топку чугунного водогрейного котла еще советского производства. Второй, летами постарше, заросший седоватой щетиной, катал туда-сюда по проходу одноколесную тележку с жестяным кузовом. С улицы привозил ее полную угля, высыпал в кучу, что была чуть наискосок топки и увозил пустую обратно на улицу, чтобы снова загрузить углем. Монотонная работа была, похоже, обоим мужчинам не особо в тягость. Работали они споро и молча, погруженные в собственные мысли. Лишь изредка истопники перекидывались парой фраз, для постороннего человека ничего не значащих и непонятных, типа: "Опять штыб1 пошел" или "Снова шлакование2 будет большое, ломом херачить придется". Время от времени кочегар простоватой наружности брал длинную кочергу и шурудил ею в топке, после чего снова брался за лопату.

Так продолжалось с самого раннего утра. Наконец, где-то около часу пополудни мужчина среднего возраста и простоватой наружности бросил лопату, снял рукавицы, достал из-за пазухи тетрадочку, подошел к манометру и записал его показания. Затем сунул тетрадку обратно и крикнул в проход, что вел на улицу:

– Ахромей, завязывай давай! Война войной, а обед по расписанию.

– Щас! – раздалось в ответ.

По левую руку от водогрейного котла возле лежанки, застеленной лоскутным деревенским одеялом, находился старый письменный стол. Посередине его стоял пакет с цифрой "5" в наклоненном овале и надписью:

Пятёрочка

Самые близкие низкие цены

Покуда простоватый доставал из пакета хлеб, лоснящуюся загогулину полукопченой колбасы, пару яиц с коричневой скорлупой и полулитровую банку крохотных соленых огурциков под капроновой крышкой, вернулся тот, что был с проседью в щетине и летами постарше. Он вывалил уголь из кузова тележки в кучу, стряхнул на нее с ладоней брезентовые рукавицы и присел на лавку возле стола. Тем временем тот, что был помоложе, нарезал хлеб и выставил на стол бутылку водки.

– А! – ощерился Ахромей, обнажив две фиксы желтого металла, и на столе тотчас появились два граненых стакана.

– Что, из стаканов будем пить? – с некоторой долей сомнения спросил тот, что был помоложе.

– А из чего еще? – недоуменно произнес Ахромей. – Ну, если бы мы пили не водку, а, к примеру, мозельское, я бы организовал бокалы, – добавил он и ощерился еще больше: – Ну чо, Виталик, наливай!

Мужчина простоватой наружности кивнул, свернул у бутылки головку и налил каждому по полстакана.

– Ну что, начнем? – поднял он свой стакан.

– Давай, – ответил Ахромей и тоже поднял стакан.

Только теперь стало видно, что у него на двух нижних фалангах пальцев, указательном и среднем, наколоты перстеньки. На первом была изображена стрела с крылышками. Бывший зэк или опытный следак без сомненья определили бы, что наколка означает сентенцию "Сегодня здесь, а завра там" и принадлежит, скорее всего, ширмачу-урке.3 На втором перстне был изображен черный крест с тремя лучами. Любой блатной4 сходу бы определил, что обладатель такого перстенька уже трижды судим и по жизни является бродягой, то есть частым тюремным сидельцем, пользующимся уважением среди воров и блатных.

Выпили. Сладенько похрустели солеными огурчиками из банки. Виталик разломил загогулину колбасы пополам и принялся уминать ее с хлебом. По энергично работающим челюстям было видно, что отсутствием аппетита он не страдал. Откусил от своей половины колбасы и Ахромей. Неспешно пожевал, поглядывая на огонь в топке, и в его темных зрачках запрыгали язычки пламени.

Справившись со своей частью колбасы, Виталик долил по стаканам водку. Мужики молча чокнулись и выпили водку в два больших глотка. Виталик принялся за яйцо, а Ахромей, не успев закусить, вдруг резко зачерпнул ладонью воздух, после чего сжал кулак и приложил его к уху. Через несколько секунд он поднес кулак к уху Виталика:

– Слышишь?

Виталик прислонил ухо к кулаку и услышал приглушенное жужжание.

– То, что надо, – заключил Ахромей и поднеся кулак к стакану, другой рукой взялся за него. – Eins, zwei, drei,5 – отсчитал он и одновременно разжал кулак и приподнял стакан. Из кулака вылетела серая комнатная муха, Ахромей резко опустил стакан, и муха оказалась внутри него.

Какое-то время оба истопника-кочегара молча и с большим интересом смотрели на то, как муха жужжит и бьется о стенки опрокинутого кверху дном стакана своей плоской большеглазой башкой. Как будто это была не обычная комнатная муха в стакане, а какой-нибудь гаитянский щелезуб или суматранская бородатая свинья. Затем Ахромей отвернулся, хрустнул огурцом, полез в карман видавшей виды телогрейки и достал из него колоду карт с фотографическими изображениями голых девок. Картишки эти, судя по их замусоленному виду, скрасили не одну ноченьку многим изнывающим по женскому полу арестантам и продолжали бы скрашивать, не прихвати их Ахромей, верно, по чистой случайности.

– Ну что, сыгранем? – предложил товарищу Ахромей и начал быстро тасовать колоду, время от времени обнажая на левом запястье наколку на нерусском языке: "Finis coronat opus".6

– Сыгранем! – охотно согласился Виталик.

Перемешав колоду, Ахромей выровнял ее и выложил на стол вверх рубашкой:

– Сними.

Виталик поднял где-то около половины колоды и положил ее на стол, а стопку оставшихся карт положил сверху.

Играли в буру, как обычно в подобных случаях. Три партии. Сначала по взяткам выиграл Ахромей, набрав сорок два очка. Потом Виталику пришла "молодка",7 и в конечном результате за ним и осталась партия. А в третьей игре ему пришли сначала козырные шестерка и семерка, а после кона, где он сбросил ненужную масть, еще и козырная дама.

– "Бура", – гордо объявил Виталик и выложил три козыря.

– "Москва", – выдержав небольшую паузу, произнес Ахромей и с понтом выложил на стол три туза с козырным.

Какое-то время оба игрока смотрели на козырного туза – карту с изображением смазливой девицы в одних сетчатых чулочках и туфельках на шпильках, стоящей в позе буквы "Г" и держащей в руках знак бубновой масти. Потом изображение на фотографии затуманилось, поплыло, и через несколько секунд на двух мужиков в кочегарке смотрело слегка одутловатое лицо мужчины с невыразительными глазами, тонкими губами и небольшой родинкой на правой щеке, говорящей о том, что ее носитель человек темпераментный, весьма раздражительный и крайне несдержанный в проявлениях чувств.

Ахромей и Виталик переглянулись. При этом последний пожал плечами, мол, так легла карта, и поделать уже ничего нельзя…

Ахромей кивнул и приподнял стакан с мухой. Та на мгновение замерла, затем почистила крылышки и резко взяла старт. Сделав круг над мужиками, она исчезла, будто ее здесь никогда не было.

А и то: откуда мухе взяться в кочегарке? Поживиться-то, кроме уголька, нечем…

Глава 2. Убить муху

Василий Степанович Онищенко по субботам просыпался, как и многие горожане, позже обычного. На работу не идти, дел, не терпящих отлагательств, вроде бы не наблюдется, так чего ради вставать ни свет ни заря в выходной день?

По правде сказать, проснулся Онищенко для субботнего дня не очень поздно, около девяти утра. Но дал себе некоторую поблажку, вставать сразу не стал и провалялся в полудреме еще не меньше часа, пытаясь досмотреть сон, приснившийся ему под утро. А снилась Василию Степановичу какая-то чепуха наподобие фантастического фильма, где главным героем являлся он сам. И проснулся он на самом интересном месте: надевая свой праздничный костюм, дабы отправиться в мэрию, куда его пригласили по какому-то важному делу, он подошел к зеркалу и начал в него смотреться, что-то поправляя и приглаживая в одежде. Однако его отражение вдруг не стало повторять его жестов и движений одновременно с ним. Сей казус невероятно удивил и одновременно озадачил. Пытаясь сделать так, чтобы отражение стало двигаться в такт его движениям и жестам, он их замедлил, как это иногда показывают в кино, однако его отражение все равно и двигалось, и жестикулировало как-то иначе. А потом зеркало неожиданно потемнело и вовсе перестало его отражать. Несколько предпринятых попыток досмотреть сон и узнать, что такое случилось с его зеркалом, что оно перестало исполнять свою основную функцию, ни к чему не привели. И когда часы показали без двух минут десять, Онищенко потянулся, открыл глаза и встал с дивана.